— Ты некрасиво себя ведёшь перед моими друзьями, — сказал он так уверенно, будто читает объявление по громкоговорителю, а не разговаривает с женой, в чьей кухне ещё витал запах только что вынутого из духовки пирога.
Я стояла и смотрела на троих его товарищей, которые уже успели устроиться в гостиной, шумели, разглядывали фотографии на стенах, словно находились в каком-то бесплатном музее. Один даже спросил, можно ли открыть холодильник, не дождавшись ответа и открыв его сам.
— Я? Некрасиво? — уточнила я, медленно выдыхая, чтобы хоть как-то удержать тон. — Это ты, дорогой, считаешь нормальным приводить людей в дом без единого предупреждения?
Он пожал плечами, будто это мелочь: мало ли кто к нам зайдёт, подумаешь. На нём была та самая синяя рубашка, которую он надевает, когда хочет казаться миротворцем. Вот только в глазах у него мелькнуло то самое раздражение — знакомое до смешного. У него оно всегда появлялось, когда что-то шло не так, как он себе представлял. Я-то это давно уже вижу: брови слегка поднимаются, губы чуть сжимаются, взгляд — как будто короткая вспышка.
Когда мы познакомились, он казался совсем другим. Спокойный, ровный, редкость какая-то. Говорил тихо, будто не хотел никого тревожить. Слушал внимательно — настолько, что я первое время даже не верила, что бывает такое. С ним рядом становилось… ну не то чтобы «особенно уютно», а скорее спокойно, без толчков и дерганий. Тогда мне казалось, что рядом с ним я смогу дышать ровнее, что он станет тихой гаванью в моём беспокойном мире — с работой, взрослыми детьми, внуками и постоянными заботами, от которых не убежишь, как ни крути.
Он часто рассказывал, как мечтает о доме, где всегда будут собираться друзья, где пахнет выпечкой, где всем рады. Я думала, что мы договоримся обо всём, что дом — это место, которое строят вдвоём. А вышло… ну вышло вот это: трое взрослых мужиков сидят на моём диване, раздвигая подушки и смеясь так, что у меня вибрируют рёбра.
— Ты же знаешь, — начал он снова, — они ребята хорошие. Что тут такого? Приятная встреча, посидим немного…
— Посидим? — переспросила я. — Ты час назад сказал, что заедешь домой на минутку. Ни слова о гостях. Ни слова о том, что я должна изображать хозяйку года, когда у меня волосы собраны как попало, руки пахнут тестом, а в раковине гора тарелок.
Он смотрел на меня почти с укором, будто я сорвала праздник. В это время один из его друзей крикнул из гостиной:
— О, мужики, у вас здесь крутой телевизор! Можно включить что-нибудь?
Я почувствовала, как внутри что-то складывается в жёсткий, острый ком. Вот так всегда: приходят, садятся, втаптывают своим шумом и бесцеремонностью всё, что я берегла и собирала годами.
Он шагнул ближе, пытаясь говорить тише:
— Не делай сцен. Пожалуйста. Они подумают, что у нас тут проблемы.
— А у нас и есть проблемы, — сказала я спокойно. — И начались они не сегодня.
Мы прожили вместе семь лет. Семь лет — это как толстая книга, в которой есть главы смешные, главы тихие, главы тяжёлые, от которых хочется закрыть глаза. Я помню, как он берег меня, когда я заболела. Как чинил старый стул, хотя проще было купить новый. Как приносил мне ягоды, зная, что я люблю их больше любых подарков.
Но была в нём одна черта, которая то затаивалась, то всплывала снова — как рыба, которая не утонет, как ни старайся. Он любил показывать перед другими, что всё прекрасно, что дома гармония, уют и вечный праздник. Ради этого он мог переступить через мои просьбы, настроение, состояние.
Он так стремился выглядеть «правильным хозяином», что забывал: дом — это не сцена.
И вот сегодня, когда он снова вошёл с друзьями так, будто они тоже имеют ключи от нашего дома, я почувствовала, как во мне щёлкнул выключатель. Не громко, не драматично — просто щёлкнул.
— Ты бы хотя бы предупредил.
— Зачем? — ответил он. — Ты ведь обычно не против.
Ох, если бы он только слышал, что я говорю не «не против», а «устала спорить». Но кто там слушает? Удобнее считать, что жена — это вечная улыбка, вечная готовность и вечная благодарность.
В гостиной раздался грохот — один из друзей уронил подставку для ключей. Уронил, поднял и поставил обратно, не извинившись. Просто продолжил рассказывать какой-то анекдот, который завершился неуместным хохотом.
Я посмотрела на своего мужа и сказала:
— Знаешь… мне надоело делать вид.
Он нахмурился:
— Вид? Какой ещё вид?
— Вид, что мне нравится, когда ты приводишь людей без предупреждения. Вид, что я обязана всё это терпеть. Вид, что мне приятно слушать, как они распоряжаются моим домом.
Он выдохнул резко:
— Опять ты драматизируешь…
— Нет, — сказала я. — Опять ты не слышишь.
И вот в этой короткой паузе между нашими словами что-то вдруг сместилось. Как будто воздух в комнате стал плотнее. Как будто мир слегка перетрусили, и он встал иначе. Его глаза дрогнули — не от страха, нет. От растерянности. Он впервые понял, что я больше не играю ту роль, которую он мне невольно прописал.
И в этот момент мне стало удивительно спокойно. Даже весело. Даже немного жалко его друзей, которые пришли сюда отдыхать, а попали в мой вечер личного прозрения.
Я подняла голову и сказала:
— Раз ты считаешь, что я веду себя некрасиво, то… пожалуй, сегодня я позволю себе быть по-настоящему некрасивой.
На лице мужа отразилось непонимание, а я уже повернулась к гостям.
Я вышла в гостиную так, будто переступала порог собственного терпения — спокойно, размеренно, но с тем внутренним огнём, который не спутаешь ни с обидой, ни с тревогой. Скорее, это была ясность. Та самая, что приходит внезапно и уже не уходит обратно.
— Добрый вечер, — сказала я, глядя на троицу мужчин, раскинувшихся на диване. — Надеюсь, вы устроились достаточно удобно? Может, ещё что-нибудь нужно? Подушки повыше? Тапочки мягче? Табличку «Добро пожаловать в музей моего терпения» на вход повесить?
Они переглянулись. Один засмеялся — неловко, коротко, будто не был уверен, шучу ли я или приговор уже подписан.
Муж поднялся с места, шагнул ко мне:
— Что ты делаешь? — прошептал он, будто боялся, что соседи услышат.
— Правда? — подняла я бровь. — Ты спрашиваешь, что я делаю? По-моему, довольно очевидно. Я разговариваю с гостями. Ты же хотел, чтобы я была приветливой. Ну вот. Я приветлива. Максимально.
Он попытался взять меня за руку, но я отступила. Нет, не для театральности — просто чтобы поставить точку там, где слишком долго стояла запятая.
— Мужчины, — начала я, обращаясь к его друзьям, — знаете, как говорят: «В чужой дом с пустыми руками не ходят». А ещё, между прочим, говорят: «В чужой дом не ходят без предупреждения». Но это мелочи, конечно, кто их сейчас слушает?
Один из гостей кашлянул и сказал:
— Ну, если мы вовремя не… э-э… предупредили…
— Не вы, — мягко уточнила я. — Он.
Я кивнула на мужа. Тот сжался, будто ему стало тесно в собственной рубашке.
— Я понимаю: дружба, мужская спонтанность, «заскочили ненадолго»… Но, знаете ли, ненадолго — это пять минут в коридоре, а не прогулка по моему дому в стиле «чувствуйте себя как у себя».
Третий гость, самый смелый, хмыкнул:
— Да мы… ну… правда ненадолго. Мы же думали…
— Знаю, — кивнула я. — Вы думали, что здесь женщина, которая всегда улыбается и кивает. Но сегодня… я устала быть вежливой декорацией.
Муж резко повернулся ко мне:
— Ты выставляешь меня идиотом.
— Нет, — сказала я устало. — Я просто перестала изображать удобство.
Он открыл рот, чтобы спорить, но я подняла ладонь.
— Дай договорить. Я семь лет пытаюсь донести до тебя одну простую мысль: я живой человек, а не фон. Мне нужно знать, кто входит в мой дом. Мне важно, чтобы ты учитывал моё состояние, настроение, планы. И если бы ты хоть раз спросил: «Тебе будет комфортно?» — я бы, может быть, и накрыла на стол, и пирог подала, и ещё рассказала пару историй, чтобы развеселить всех. Но ты не спрашивал. Ты ставил перед фактом. Снова. И снова. И снова.
Он опустил глаза. Его друзья сидели так тихо, словно боялись шевельнуться.
— Поэтому, мужчины, — сказала я почти добродушно, — сегодня я поступлю максимально честно. Вы хорошие ребята, я в этом не сомневаюсь. Но ужин у меня был запланирован на двоих. Встречи — тоже. Настроение — вообще ни для каких компаний. Поэтому я предлагаю вам прекрасный вариант: продолжить вечер без меня. И желательно — вне моего дома.
Они переглянулись, вздохнули, поднялись. Без лишних слов. Один пробормотал «извините», другой кивнул, третий попытался улыбнуться, но улыбка вышла виноватой.
Муж остался стоять, как статуя, будто не понимал, что только что произошло.
Когда дверь за друзьями закрылась, я повернулась к нему.
— Вот и всё. Не трагедия. Просто честный вечер.
Он облокотился на стену, устало, почти привалившись.
— Ты… могла сказать… раньше.
— Я говорила, — напомнила я мягко. — Просто ты слышал то, что хотел слышать.
Наступила тишина. Такая, в которой ясно слышно, как рассыпаются старые привычки.
— Я не думал, что это так важно, — сказал он тихо.
— А теперь знаешь.
Он кивнул. Медленно. Будто признавал не только мою правоту, но и свою вину.
Я вздохнула, протерла ладонью столешницу, на которой всё ещё лежала прихваченная мукой скалка, и сказала:
— Знаешь… мне даже немного понравилось говорить правду в полный голос. Освежает. Как сквозняк.
Он попытался улыбнуться.
— Ты сегодня… какая-то другая.
— Нет, — покачала я головой. — Я сегодня просто — я.
Он замолчал, снова думая, как подобрать слова, чтобы сгладить ситуацию, но я опередила его:
— А теперь главный вопрос, дорогой…
Я прищурилась, наклонив голову чуть в сторону:
— Ты точно хочешь продолжать удивлять меня гостями, или начнёшь удивлять… вниманием?