— Тебе должно быть стыдно, что ты не готовишь Андрюше! — голос его матери разрезал пространство кухни так резко, будто кто-то решил пустить новогодний салют прямо в квартире.
Я стояла у стола и собирала грязную посуду и подумала: это правда сейчас произошло? Или мне почудилось?
Андрей сидел рядом, понурив голову. Он не поднял глаз — делал вид, что рассматривает стол. Его ладони лежали рядом, безвольные, как мятые страницы ненужной книги.
— Ма, хватит… — пробурчал он неуверенно, но мать даже не повернулась к нему.
— Нет, Андрюша, не хватит. Так жить нельзя! Женщина должна поддерживать мужа! А он голодный сидит!
Слово «должна» кольнуло так остро, что я даже чуть не выронила сковородку. Поддерживать? Я? Я, которая пашет с утра до вечера, пока её взрослый сын второй месяц «сливается» с диваном, как будто это его вторая кожа?
Вот так, без предыстории, она вошла — и будто вынула из меня воздух.
Но ведь всё началось намного раньше…
Когда мы с Андреем познакомились, он казался человеком уверенным, лёгким, умеющим смотреть прямо в будущее.
Он мечтал открыть своё дело, говорил об этом увлечённо, размахивая руками. Я слушала и верила, что рядом со мной человек, который способен на многое.
Его мать всегда была спокойной, даже ласковой. Любила вспоминать его детство, смешные истории, как он прятал в карманах камешки, уверен, что они волшебные.
Но два месяца назад Андрей потерял работу. Сказал, что «решил осмыслить всё». Сначала я не вмешивалась — каждый человек имеет право прийти в себя.
Прошла неделя. Другая. Третья.
А потом я увидела, как он стал будто растворяться — в телефоне, диване, пустых обещаниях «завтра точно займусь поисками».
И вот теперь — она. Стоит посреди кухни, высокая, сухая, как сосна на ветру, подбородок приподнят, глаза сверкают осуждением так, что их почти слышно.
— Он же мужчина, — добавила она, — а мужчинам нужна забота. Если жена не может обеспечить элементарное, так что это за жена?
Говорит, а у меня внутри словно что-то смещается.
Не обида — нет.
Не злость.
Скорее тихое, тяжёлое потрясение.
— Знаете, — сказала я, аккуратно ставя сковородку на плиту, — а я тоже человек. И тоже устаю.
Она вскинула брови:
— Так и что? Женщина сильнее! Ты обязана помогать семье!
Я посмотрела на Андрея. Он не шелохнулся. Даже не моргнул.
Тогда что-то внутри меня отозвалось… будто кто-то стукнул ложкой по стеклянному бокалу. Громко, тонко, неприятно.
— Обязана? — повторила я, чувствуя, как в груди поднимается волна. — А он что-нибудь обязан? Хоть что-нибудь?
Мать Андрея расправила плечи, её платок дрогнул на шее, словно собирался сорваться вверх.
— Не смей так говорить о моём сыне! Он переживает трудности, а ты давишь на него!
Я хотела ответить резко. Очень резко. Но вдруг… удержалась.
Потому что в этот момент в дверь позвонили.
Резкий звук, будто кто-то спас меня от собственного крика.
Андрей поднялся первым.
— Я открою, — пробормотал он и пошёл в коридор.
Мать тут же наклонилась ко мне, понижая голос:
— Девочка, ты пойми, он ранимый. Мужчины вообще такие… Ты должна быть мягче. И покладистее. Тогда всё наладится.
Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Не потому что смешно — а потому что иначе сорвусь.
Мягче? Покладистее?
Интересно, а что будет, если я вообще перестану говорить? Или дышать? Это тоже «поможет»?
Но дальнейшие мысли оборвал голос Андрея:
— Это письмо… Для меня.
Он вошёл обратно в кухню, держа белый конверт. На его лице читалась неуверенность и… тревога?
Мать тут же бросилась к нему:
— Покажи! Что там?
— Мам, подожди…
Но она уже выхватила конверт почти из его пальцев.
— Центр занятости… — прочитала она вслух и нахмурилась. — Они вызывают тебя на встречу? Ты что, туда записывался?
Андрей отвёл взгляд.
— Ну… когда ты просила меня заняться делом, я подал заявку. Думал… не ответят.
Она развернула письмо полностью. Её губы поджались — теперь уже не от гнева на меня, а от непонимания.
— Почему ты мне не сказал?
Он пожал плечами, как подросток, которого застали за чем-то неловким.
— Не хотел, чтобы ты давила.
Она моргнула, медленно, тяжело. Затем перевела взгляд на меня.
В этот момент в её глазах впервые появилось не осуждение… а что-то вроде растерянной паузы.
— То есть… — начала она, — ты всё-таки пытался?..
Андрей кивнул.
Мать села на стул, будто её подсекли.
А я стояла напротив, чувствуя, как в воздухе сгущается что-то новое — не шторм, не затишье. Скорее странный промежуток, когда всё висит на тонкой нитке и ещё неизвестно, в какую сторону качнётся.
И это была только середина истории.
А дальше — стало интереснее…
На кухне повисла тишина — неловкая, дрожащая, как струна, которую кто-то случайно задел.
Мать Андрея смотрела на сына так, будто впервые увидела не взрослого мужчину, а очень потерянного человека, который всё это время прятал от неё кусок своей правды.
— Ты… — начала она, но голос сорвался. — Ты правда пытался?
— Пытался, — тихо ответил Андрей. — Просто… не получилось. Я не хотел никого расстраивать. Ни тебя, ни её.
Он кивнул в мою сторону, и я впервые за два месяца увидела на его лице не апатию, не усталость, а что-то живое.
Слабое, робкое — но живое.
Мать сжала письмо так, что оно чуть не помялось. Потом подняла голову — уже не такая уверенная, не такая колючая.
— Почему ты мне ничего не сказал? Я бы… поддержала.
Он криво усмехнулся:
— Мам, ты бы меня построила. Поддержка — это чуть другое.
Она на секунду опустила взгляд, будто по её внутреннему миру прошла глубокая трещина.
А я вдруг почувствовала… не злость. Удивительно, но не злость.
Скорее неожиданное, усталое понимание: все мы в этой кухне — люди, которые пытаются сделать правильно, но почему-то всё время промахиваются.
— Знаете, — сказала я тихо, — может, нам всем стоит выдохнуть. Просто… выдохнуть.
Мать медленно перевела взгляд на меня. Её глаза всё ещё были строгими, но что-то в них стало более… человеческим.
— Я не хотела тебя обидеть, — произнесла она негромко. — Я пришла, потому что переживаю за сына. Всегда переживала. Он у меня такой… впечатлительный. Всегда слишком близко всё к сердцу принимает.
Она произносила каждое слово осторожно, будто боялась, что я неправильно пойму. А я вдруг увидела в ней не строгую свекровь, не женщину с претензией, а мать, которая не научилась отпускать. Которая всё ещё держит взрослого сына за ту самую детскую рубашку, что сшила ему когда-то давно.
— Я понимаю, — ответила я. — Но мне тоже непросто. Я работаю каждый день, прихожу домой… а здесь тоже всё на мне. И я не железная.
Она молчала. Казалось, эти слова проходили через неё долго, медленно, как вода сквозь плотный слой почвы.
Андрей сел рядом со мной. Он выглядел так, будто вдруг очнулся.
— Я правда виноват, — сказал он негромко. — Я закопался. Я думал, что просто пережду… а вышло, что спрятался. И от вас, и от самого себя.
Его мать посмотрела на него с неожиданной мягкостью.
— Сынок… так нельзя. Ты взрослый. Жизнь — она не отложится на потом.
Он кивнул.
И в этот момент — как будто кто-то поднял занавес, и в комнату хлынул другой воздух — более тёплый, честный, настоящий.
— Давайте так, — предложила я, — завтра Андрей пойдёт в центр, узнает, что там. А дома… мы договоримся, как распределить дела. Чтобы всё было по-человечески. Чтобы никто не тянул всё один.
Андрей кивнул ещё раз — уже увереннее.
Мать снова оглядела нас обоих, медленно, почти задумчиво. И вдруг сказала:
— Может… я была резкой. Я привыкла всё делать сама. И требовать. Вы уж простите.
Простите.
От неё это слово прозвучало так же неожиданно, как если бы каменная статуя вдруг пошевелила рукой.
— Всё нормально, — сказала я. — Главное, что мы говорим честно.
Она поджала губы, вздохнула — и впервые за весь вечер выглядела не грозной, а просто усталой.
— Я пойду, — сказала она. — Вы сами разберётесь. А я… не буду вмешиваться. Постараюсь.
Мы проводили её до двери.
А когда она ушла, Андрей прислонился к стене и выдохнул так громко, будто в груди у него стоял бетонный блок.
— Ты молодец, — сказал он. — Я… давно должен был что-то сделать. Спасибо, что выдержала.
— Я не ради выдержки, — ответила я. — Я ради нас.
Он обнял меня — осторожно, как будто боялся, что я исчезну. Я закрыла глаза и почувствовала, как наконец-то отступает вся эта давящая тяжесть последних недель.
Поздним вечером, когда дом стал тихим, я подумала:
может, всё это и было нужно?
Чтобы мы наконец перестали молчать.
Чтобы каждый сказал своё важное.
Чтобы все трое вдруг увидели друг друга не как роли — жена, сын, мать — а как людей.
И да, пусть впереди ещё много всего. Но теперь хотя бы есть ощущение, что мы не в разных углах одной комнаты, а за одним столом.
Пусть даже стол этот шаткий. Но наш.
А на следующее утро Андрей сказал:
— Знаешь… я всё-таки схожу в центр. И пару резюме отправлю. Хватит сидеть.
И я улыбнулась.
Не потому что стала уверена в нём.
А потому что он стал уверен в себе.
И вот тут, уже выходя на работу, я остановилась, глянула на дверь и подумала:
Интересно… а его мама тоже сегодня решила «начать новую страницу»?
Или она сейчас сидит у себя на кухне, смотрит в окно и размышляет:
«А может, стоило всё-таки спросить… почему мой сын так боится жить?»