Телефон в кармане завибрировал, когда Виктор Петрович уже выложил банку затирки на ленту. Впереди грузная женщина в куртке из болоньи скандалила из-за пробитого дважды пакета молока, кассирша монотонно звала охрану, а он стоял с телефоном и не мог оторвать глаз от экрана.
«Папа, я сдал!!! Четверка! Представляешь, этот валенок меня полчаса гонял по сопромату, но я выкрутился!»
Сопромат. Слово из прошлой жизни.
Виктор прищурился. Номер незнакомый. Ошиблись цифрой, бывает. У него самого номер старый, ещё с кнопочных времён, почти «золотой» — много восьмёрок.
Очередь сдвинулась. Женщина победила, ей возвращали сорок рублей.
Надо бы ответить, чтоб парень не ждал. А то будет сидеть, обновлять экран.
Виктор быстро набрал, не попадая толстыми пальцами в мелкие буквы: «Молодец. Горжусь тобой».
Отправил и забыл. Купил затирку, потом ещё саморезов на развес — в хозяйстве пригодятся. Дома, в пустой двухкомнатной квартире, где эхо гуляло по коридору из-за снятых для ремонта обоев, занялся делом. Швы в ванной сами себя не затрут.
Бывшая жена Галина вчера опять звонила.
— Витя, давай гараж продадим. Стоит мёртвым грузом, только взносы платим.
— Не стоит, а хранит, — буркнул он тогда. — Там резина зимняя. И инструменты.
— Инструменты твои сгнили уже! А Ленке на ипотеку не хватает.
Ленка — дочь Галины от первого брака. Падчерица. Виктор воспитывал её с семи лет, но своей она так и не стала. А родного сына, Андрея, они схоронили десять лет назад. Глупо, нелепо. Не болезнь, не война — полез чинить проводку на даче у приятеля, не отключив напряжение. Сэкономили на электрике.
Виктор тогда посерел лицом, ссохся. Галина рыдала год, а потом как-то резко, рывком вернулась в жизнь. Стала требовать ремонта, поездок, новых штор. А он так и остался — с инструментами в гараже и пустотой внутри. Развелись тихо, имущество поделили, но гараж остался в общей собственности, как заноза.
Вечером телефон звякнул снова.
«Пап, я тут подумал. Может, зря на инженера попёрся? Лёха вон курсы барберов закончил, уже сороковник в месяц имеет. А я буду за копейки на заводе гнить?»
Виктор сидел на кухне, жевал разогретую котлету. Магазинную, по акции. На вкус — картон с перцем.
Он перечитал сообщение. Парень явно не унимался. Не понял, что номер чужой? Или просто не смотрит, кому пишет?
Надо бы написать: «Ты ошибся, парень. Я не твой отец».
Виктор начал набирать текст. Стёр. Снова набрал.
Вспомнил Андрея. Тот тоже метался. То в юристы хотел, то в автосервис. Виктор тогда орал: «Получи диплом, потом хоть в клоуны!» Андрей диплом не получил. Не успел.
Пальцы сами набили другое:
«Барберов как собак нерезаных. А инженер — это хлеб. Не ной. Учись».
Ответ прилетел мгновенно:
«Ну ты как всегда. "Хлеб, хлеб". А масла к хлебу не хочется? Ладно, проехали. Мамке привет, скажи, что на выходные не приеду, денег на билет нет».
Виктор отложил телефон. Денег нет. Знакомая песня.
Встал, подошёл к холодильнику. Там висел магнит с пальмой — единственная поездка в Турцию, десять лет назад. И квитанция за коммуналку. Шесть тысяч за прошлый месяц. Отопление шпарит, а батареи чуть тёплые. Надо бы в управляющую компанию сходить, поругаться, да ноги не несут.
Переписка затянулась. Превратилась в странный ритуал.
Виктор приходил с работы — он числился завхозом в небольшом офисном центре, работа пыльная, но спокойная: лампочки менять, стулья чинить, — грел ужин и читал новости из чужой жизни.
Парня звали Костя. Учился в областном центре, жил в общежитии, вечно воевал с комендантшей и мечтал купить подержанную иномарку.
«Пап, нашёл "Тойоту" лохматых годов. Движок вроде живой, но пороги гнилые. Просят сто пятьдесят. Брать?»
Виктор, который в машинах разбирался лучше, чем в людях, оживился.
«Пороги — ерунда, если руки есть. Переваришь. Главное — коробку смотри и стаканы. Если стаканы ржавые — не бери, развалится на ходу. И торгуйся. Скажи, сто двадцать и ни копейкой больше».
«Ты же говорил, кредиты — зло!»
«На ведро с болтами кредит не берут. Заработай».
Виктор ловил себя на том, что ждёт этих сообщений. Его собственная жизнь скукожилась до маршрута «дом — работа — магазин». Галина звонила только по делу: то гараж, то дачу продать, то документы какие-то найти. Друзей не осталось — кто спился, кто помер, кто внуками занят.
А тут — жизнь. Бурлит, пенится.
Костя рассказывал про девушку. Марину.
«Она требует, чтобы я её в суши водил. А я гречку пустую неделю ем. Пап, женщины все такие меркантильные или мне повезло?»
Виктор усмехнулся. Вспомнил, как Галина пилила его за шубу.
«Если требует — значит, не твоё. Нормальная женщина сама накормит. Или пополам скинетесь».
«Ты циник, пап. Мама говорит, что ты сухарь».
«Мама твоя права. Зато сухари не плесневеют».
Однажды Костя пропал на две недели. Виктор сначала злился — вот молодёжь, получил совет и пропал. Потом начал тревожиться. Может, случилось что? В общежитии драка? Или заболел?
Он даже набрал номер, хотел позвонить. Но сбросил. Голос разрушит всё. Голос выдаст, что он чужой мужик, а не отец.
Костя объявился сам.
«Пап, прости, телефон утопил. В унитазе. Не спрашивай как. Пришлось у Лёхи старый кнопочный взять, пока на новый не накоплю. Как вы там? Мама не болеет?»
Виктор выдохнул.
«Нормально всё. Мать на даче. Телефон береги. И руки мой».
Он врал легко. Врал за какого-то неизвестного мужика, который, видимо, совсем не интересовался сыном, раз тот за полгода ни разу не заподозрил подмены. Или отец у него был такой же — немногословный, вечно занятой, отвечающий односложно?
К зиме Виктор затеял ремонт в коридоре. Купил обои — виниловые, моющиеся, с мелким рисунком, чтоб стыков не было видно. Клеил один, стоя на стремянке, и ругался вслух, когда полотно пузырилось.
Телефон звякнул.
«Пап, меня отчисляют. Хвост по физике. Препод валит, требует денег. Пять тысяч. У меня нет. Что делать?»
Виктор слез со стремянки. Сел на табурет, вытирая руки о штаны.
Пять тысяч. Для студента — деньги. Для него — два похода в магазин.
Первый порыв — скинуть. Номер карты узнать нетрудно.
Но что-то остановило. Не жадность даже. Принцип. Андрей тоже однажды просил денег «на сессию». Виктор дал. А потом узнал, что сын их прогулял с друзьями, а экзамен так и не сдал.
«Взятки — это статья. Иди к декану. Или учи. Не позорься».
«Ты не понимаешь! Все платят! Я вылечу, в армию заберут!»
«В армии тоже люди живут. Кормят бесплатно».
Костя замолчал на три дня.
Виктор ходил сам не свой. Зря, может, так резко? Парень в отчаянии.
Через три дня пришло:
«Сдал. Сам. На тройку, но сдал. Этот гад удивился, что я билет выучил. Ты был прав».
Виктор улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне. Пошёл на кухню, заварил чай покрепче. Сэкономил парню пятёрку. Считай, заработал.
Прошёл год.
Виктор Петрович сдал, осунулся. Спину прихватило так, что пришлось идти в поликлинику, стоять в очередях среди ворчливых старух. Врач, молодой парень, выписал дорогие уколы.
— А подешевле аналогов нет? — спросил Виктор, вертя рецепт.
— Здоровье дороже, — отрезал врач.
Виктор купил аналоги. Помогло, но не сразу.
Галина всё-таки дожала его с гаражом. Пришлось ехать к нотариусу, подписывать бумаги. Гараж ушёл за триста пятьдесят тысяч — не бог весть что, но для их города нормально.
— Ну вот, Витя, — сказала Галина, пряча свою долю в сумку. — Теперь хоть вздохнём. А ты всё копишь, всё в кубышку складываешь. Для кого?
Он не ответил. Для кого? Да ни для кого. На похороны. Чтоб не в социальном гробу хоронили, а в нормальном, обитом тканью.
Вечером написал Костя.
«Пап, я женюсь. На Маринке. Залетела она. Ну и люблю я её, вроде. Свадьба через месяц. Приедешь?»
Виктор замер. Телефон в руке стал тяжёлым, как кирпич.
Свадьба. Внуки.
Он представил, как этот Костя — наверное, худой, вихрастый, в дешёвом костюме — стоит в загсе. Рядом Марина с животом. И ждут отца.
А отца нет. Есть Виктор Петрович, завхоз, пятьдесят шесть лет, остеохондроз и пустая квартира.
Надо заканчивать этот цирк. Заигрался.
Он тянул время. День, два. Костя писал:
«Пап, ты чего молчишь? Мать говорит, вы поругались, и ты трубку не берёшь. Но ко мне-то приедь! Я без тебя не хочу».
Виктор налил себе воды. Руки не дрожали, нет. Просто было противно. От самого себя. Приручил зверька, а теперь выгоняет на мороз.
Сел за стол. Надел очки.
«Костя. Я должен тебе сказать. Я не твой отец».
Отправил.
Экран погас. Виктор сидел в темноте, слушал, как капает кран на кухне. Надо бы прокладку поменять.
Телефон молчал час. Два.
Потом коротко звякнул.
«Шутка тупая. Ты пьяный, что ли?»
«Нет. Год назад ты ошибся номером. Я ответил. И втянулся. Прости, парень. У меня сын погиб. Я просто... читал».
Долгое молчание. Виктор видел, как статус меняется: «печатает...», потом исчезает. Снова «печатает...».
«И про машину? И про физику? Это ты писал?»
«Я».
«А батя где?»
«Не знаю. Ты же мне писал, не ему».
Снова пауза. Виктор встал, подошёл к окну. Во дворе кто-то парковался, светя фарами по детской площадке. Жизнь шла. Чужая, непонятная.
«Ты псих какой-то».
Виктор кивнул в темноту. Да, наверное. Старый дурак.
Он хотел удалить переписку и заблокировать номер. Так было бы правильно. Обрубить концы.
Но пришло ещё одно:
«Но советы дельные были. Про стаканы ржавые — это ты в тему сказал. Мы с Лёхой смотрели ту машину, там реально труха».
Виктор усмехнулся.
«Я плохого не посоветую».
«Приедешь? На свадьбу. Я серьёзно. Мне позвать некого. Батя реальный... он спился давно. Я ему не пишу уже года три. Думал, это он номер сменил и за ум взялся. А это ты».
Виктор опешил. Спился. Значит, парень писал в пустоту, надеясь на чудо. И чудо ответило — голосом чужого завхоза.
«Я не могу. Я чужой человек».
«Ты мне денег сэкономил тысяч двести своими советами. Считай, приглашён как спонсор. Билет оплачу».
Виктор посмотрел на свои стоптанные тапки. На обои в коридоре, которые он так старательно клеил.
«Билет я сам куплю. Диктуй адрес».
Город был серый, пыльный, похожий на родной, как брат-близнец. Те же панельки, те же ямы на дорогах, те же вывески «Микрозаймы» и «Шаурма».
Виктор вышел из поезда, одёргивая новый пиджак. Купил специально, на рынке, но добротный, турецкий. В кармане лежал конверт. В конверте — сто тысяч. Больше половины того, что он получил за свою долю гаража. Галина бы удавилась, если б узнала.
На перроне никто не встречал. Костя написал: «Сразу в кафе "Юность", мы там будем к пяти».
Виктор нашёл автобус. Ехал, разглядывая угрюмые лица пассажиров. Кондуктор с сумкой на животе ругалась с парнем, который не хотел снимать рюкзак.
— Куда прёшь со своим баулом! Людям встать негде!
Всё как везде.
Кафе «Юность» оказалось столовой, переделанной под банкетный зал. Розовые шарики, плакаты «Совет да любовь», запах майонеза и мясной нарезки.
Виктор вошёл, чувствуя себя шпионом. Людей было много — разношёрстная толпа. Женщины в блестящих платьях и высоких причёсках, мужики в расстёгнутых рубашках, уже раскрасневшиеся.
— А вы со стороны жениха или невесты? — подскочила к нему бойкая женщина с лентой «Свидетель».
— Я... со стороны жениха. Дальний родственник. Дядя Витя.
Его усадили за стол с краю, рядом со стариком, который методично накладывал себе оливье.
Виктор огляделся.
Вот они.
Жених — высокий, тощий, уши торчат. Костюм явно великоват, с чужого плеча. Лицо напряжённое, красные пятна на шее. Костя.
Невеста — Марина. Маленькая, пухленькая, в платье, похожем на торт безе. Живот уже заметен. Смеялась громко, невпопад, теребила салфетку.
Обычные дети. Никакие не герои. Бедные, испуганные взрослой жизнью.
Виктор налил себе минералки. Водка на столе была дешёвая. Он такую не брал — голова потом раскалывается.
Тосты шли чередой. «Счастья», «здоровья», «детишек побольше».
— Горько! — орали гости.
Костя и Марина целовались неловко, стукаясь носами.
Виктор сидел, не притрагиваясь к еде. Зачем приехал? Что делает среди этих чужих людей, в этом прокуренном зале, где музыка долбит по ушам так, что вилка звенит о тарелку?
Костя встал. Постучал вилкой по бокалу. Звук утонул в шуме, но диджей приглушил музыку.
— Я хочу сказать тост, — голос у парня срывался. — За тех, кто верил в меня. Когда я сам не верил.
Зал притих.
Костя обвёл взглядом столы. Его глаза, светлые, скользнули по лицам родственников, по друзьям — и остановились на Викторе.
Виктор сжался. Сейчас скажет. Сейчас опозорит. «Вот мужик, который притворялся моим отцом».
Костя смотрел на него в упор. У него дрожал кадык.
— Моего отца здесь нет, — сказал он громко. — Но есть человек, который... который просто был рядом. Дядя Витя. Спасибо тебе. За «Тойоту». И за физику.
Гости захлопали, не понимая, про какую «Тойоту» речь. Кто-то крикнул: «Молодец, дядя Витя! Наливай!»
Марина улыбнулась ему — широко, по-доброму, хотя видела впервые.
Виктор встал. Ноги ватные. Кивнул.
— Живите дружно, — хрипло сказал он. — И стаканы проверяйте. Чтоб не ржавые были.
Сел.
Старик рядом пихнул его локтем:
— Чего за стаканы? Посуду подарил, что ли?
— Типа того, — буркнул Виктор.
Он положил конверт на край стола, под тарелку с нетронутым заливным.
Посидел ещё минут десять для приличия. Шум нарастал, начинались танцы. Из колонок заорало: «Всё будет хорошо!»
Виктор выбрался из-за стола, бочком — к выходу.
В гардеробе забрал куртку. На улице было свежо, пахло мокрым асфальтом и выхлопами.
Закурил. Хотя бросил пять лет назад, но пачку держал в кармане «на всякий случай». Случай настал.
Дверь кафе распахнулась, выскочил Костя. Без пиджака, рубашка мокрая на спине.
— Уходишь?
— Пора мне. Поезд в десять.
Костя переминался с ноги на ногу.
— Спасибо, что приехал. Думал, не решишься.
— Да ладно. Дело нехитрое.
— Слушай... — Костя замялся. — Мы с Маринкой квартиру снимаем, там ремонт нужен. Плитка отваливается в ванной. Ты же разбираешься? Подскажешь потом, какой клей брать?
Виктор затянулся, выпустил дым в серое небо.
— Подскажу. Только клей бери влагостойкий, «Церезит». Он дороже, но держит намертво. И грунтовку не забудь.
Костя улыбнулся — криво, облегчённо.
— Ладно. Я напишу?
— Пиши.
— Ну, бывай... пап.
Парень осёкся, покраснел. Махнул рукой и убежал обратно — в тепло, в шум, к своей беременной Маринке.
Виктор остался один. Выбросил окурок в урну.
«Пап».
Слово повисло в воздухе — нелепое, неуместное здесь, у обшарпанного крыльца столовой.
Он пошёл к остановке. Спина ныла, новые туфли жали. Сто тысяч в конверте остались там, под тарелкой. Можно было зубы сделать. Или диван новый.
А с другой стороны — ну куда ему эти деньги? В гроб не положишь.
Достал телефон.
Галина написала: «Ты где? Я ключи от дачи не могу найти, ты не брал?»
Виктор набрал ответ:
«Не брал. Посмотри в верхнем ящике комода, где счета лежат».
Подумал и добавил:
«И не кричи. Найдём».
Автобус подошёл пустой. Виктор сел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. В отражении — усталый мужик с мешками под глазами. Ничего героического. Просто пассажир.
Телефон в руке коротко завибрировал.
Костя: «Дядь Вить, а "Церезит" какой маркировки? СМ 11 или 17?»
Виктор улыбнулся. Устало и спокойно.
«СМ 11 хватит. Семнадцатый для улицы, он дорогой. Не трать деньги зря».
Автобус тронулся, увозя его на вокзал.
Жизнь продолжалась. Негромкая, небогатая. Но какая есть. Швы затирать надо. И плитку клеить. Иначе всё отвалится.