Перевязочный пункт размещался в полуразрушенной школе на окраине городка. Запах, встретивший Марину на пороге, ударил в ноздри, как кулаком: сладковато-приторный запах гноя, крови, карболки и человеческого пота. Для её современного медицинского носа это был шок. Для её новой, юной оболочки — испытание на прочность. Желудок свело, но она сглотнула ком в горле. «Стерильности тут не будет. Только асептика. Кипячение, спирт, мыло. Если повезёт», — пронеслось в голове сводкой.
Фельдшер, который представился Иваном Степановичем, провёл её по длинному коридору, застеленному сеном и шинелями. Повсюду лежали, сидели, стонали раненые. Глаза — молодые, старые, испуганные, пустые от боли. «Сортировка, — автоматически сработал профессиональный мозг. — Нужна срочная сортировка. Кому операция сейчас, кого можно позже, кому уже только обезболить…»
— Вот твоё царство, Савельева, — мрачно махнул рукой Иван Степанович на небольшую комнату, бывший учительский кабинет. — Инструменты кипятят в котле в коридоре. Йод, зелёнка, спирт — на том столе. Бинты и вата — экономь, их почти нет. Хирург у нас один, капитан Мельников, он сейчас в операционной, у него очередь. Твоя задача — обработать тех, кто может ждать, и отсеять тех, кто не может.
Он ушёл, а Марина замерла на пороге. В углу на матраце лежал боец. Лицо землистое, губы синие, грудная клетка дышала часто и поверхностно. Гемоторакс. Скопление крови в плевральной полости. Давление на лёгкое. По учебникам XXI века — срочное дренирование, дренажная трубка, отсос.
Здесь и сейчас — смертный приговор. Даже если капитан Мельников освободится, делать торакоцентез в таких условиях — почти убийство из-за риска инфекции. Но без этого боец задохнётся через пару часов.
Она подошла, наклонилась. Парень, лет девятнадцати, смотрел на неё мутными глазами.
— Сестра… дышать тяжко…
— Молчи, — привычно сказала она, уже слушая его грудную клетку ухом (стетоскопа, конечно, не было). Звук был глухой, как по мокрой тряпке. Правая сторона. Точно.
В её памяти всплыли картинки из старого учебника по военно-полевой хирургии, который она когда-то листала из интереса. Примитивные методы. Игла. Толстая игла. И резиновая трубка от капельницы.
— У вас есть длинные иглы? Полые! И резиновые трубки! — бросилась она в коридор к кипящему котлу.
Санитарка, худая, как жердь, женщина лет сорока, лишь покрутила пальцем у виска.
— Иглы есть у капитана. А трубки… может, от какой аппаратуры. Да кто тебе даст, девонька?
Марина не слушала. Она рыскала по опустевшим комнатам, пока не нашла в бывшем кабинете физики резиновый шланг от разбитого лабораторного прибора. Грязный, но целый. И у капитана Мельникова, выходящего из операционной с окровавленным фартуком, она выпросила две длинные толстые иглы, глядя на него так безумно-решительно, что он, устало махнув рукой, просто отдал их.
— Только не убей человека, сестра. И без того грехов хватает.
Следующий час стал для неё адом и чудом одновременно. Она кипятила шланг и иглу в котелке. Уговорила двух санитаров держать бойца. Протерла кожу на его боку спиртом (последним в бутылочке). Помолилась всем богам, в которых не верила, и пунктировала.
Игла вошла в межреберье. Послышался тихий свист — воздух. Потом тёмная кровь. Она подсоединила шланг, второй конец которого опустила в банку с антисептиком на полу. По принципу водяного затвора. Примитивно. Опасно. Но это работало. Из банки пошли пузыри. Боец судорожно вдохнул, и цвет лица стал медленно, медленно меняться с синеватого на просто бледный.
— Дыши, — прошептала она, чувствуя, как её собственные колени подкашиваются. — Теперь дыши.
Когда капитан Мельников, закончив сложную ампутацию, зашёл проверить эту «самодеятельность», он долго молча смотрел на конструкцию из иглы, шланга и банки.
— Ты где этому училась? — спросил он наконец, и в его голосе не было гнева, только глубокая усталость и интерес.
— Отец… рассказывал про такую возможность. В полевых условиях, — снова солгала Марина, глядя в пол.
— Возможность… — капитан провёл рукой по лицу. — Ладно. Работает — и хорошо. Забирай его в палату для тяжёлых. Только смотри, чтобы банку не опрокинули.
К вечеру Марина, уже не чувствуя своих ног, обработала и перевязала больше двадцати человек. Руки делали работу автоматически, а мозг лихорадочно работал. Антибиотиков нет. Самая страшная мысль. Заражение, гангрена, сепсис. Смертность — катастрофическая. Она вспомнила старые статьи о советской медицине в войну. Пенициллин появится у союзников только к 43-му, и то не массово. Сульфаниламиды — есть, но их мало и эффективность…
Она подошла к Ивану Степановичу, который составлял отчёт при тусклом свете коптилки.
— У нас есть стрептоцид? Или любые сульфаниламиды?
— Есть, — фельдшер не поднял головы. — На складе. Как манна небесная. Только для самых тяжёлых, по решению капитана. Ты что, фармацевт ещё?
— Нет, — сказала Марина. — Но нужно искать замену. Хотя бы для профилактики ран. Отвар коры дуба, ромашка… что-то с дубильными и антисептическими свойствами.
Иван Степанович наконец посмотрел на неё. В его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— Бабы в деревнях знают травы. Поговори с санитарками. Может, что и найдёшь. Только завтра. Сейчас — спать. Час, пока тихо.
Её «койкой» оказалась куча сена в углу бывшего спортзала. Марина скинула окровавленный халат (тоже чужой, на три размера больше) и рухнула. Тело ныло, в ушах всё ещё стоял гул боли и стонов. Но сознание не отключалось. Оно прокручивало страшный каталог: «Столбняк. Газовая гангрена. Сепсис. Анаэробная инфекция… Без сывороток, без современных антибиотиков…» Она знала врага в лицо. Знала, как он убивает. И знала, что у неё почти нет оружия против него. Только кипяток, спирт, примитивные дренажи и травы.
Но она знала кое-что ещё. Она помнила, что главной причиной смертности в начале войны были не сами раны, а шок и кровопотеря. И организация быстрой эвакуации и переливания крови спасла сотни тысяч. Здесь, на этом перевязочном пункте, не было ни того, ни другого. Раненых везли на подводах, тряся по разбитым дорогам. О донорстве и речи не шло.
«Значит, нужно начинать отсюда, — думала она, глядя в темноту. — Сделать этот пункт не просто “сортировочным”, а местом, где действительно борются за жизнь. Научить санитарок правильной остановке кровотечений. Внедрить хотя бы простейшую систему регистрации и сортировки по цветам. Найти, выпросить, украсть хоть немного сульфаниламидов для самых тяжёлых…»
Её мысли прервал тихий плач. В другом углу плакала юная санитарка, не старше неё нынешней. Нервы не выдержали.
Марина поднялась, подошла, села рядом. Не говоря ни слова, просто обняла за плечи.
— Всё будет, — прошептала она, и это была ложь, и они обе это знали. Но в этой лжи была капля тепла, без которого здесь можно было сойти с ума. — Всё будет. Завтра будем бороться. За каждого.
Закрывая глаза, Марина Викторовна мысленно составила план на следующий день. Не как солдат, а как главный врач вверенного ей, вопреки всему, участка фронта под названием «Школа № 2».
Её война только началась. И первое сражение — против равнодушия, беспорядка и инфекции — она была намерена выиграть.
А на рассвете привезли нового раненого. С осколочным ранением живота. Капитан Мельников, взглянув, мрачно покачал головой: «Перитонит начнётся скоро. Шансов нет». Марина осмотрела бойца. И там, где другие видели безнадёжность, её профессиональный взгляд увидел шанс. Да, ранение живота было сквозным и страшным. Но, возможно, самые важные органы не были задеты. Да, воспаление брюшины почти неизбежно, и это почти верная смерть. Но почти — не значит наверняка. 90% риска означали, что всё ещё оставались те самые 10%. Десять процентов надежды на чудо. На жизнь.
Она посмотрела на капитана.
— Давайте попробуем. Я ассистирую. Нужна лапаротомия. Ревизия. Промывание. Может, успеем.
— Ты с ума сошла? — голос капитана был спокоен, но в нём зазвучала сталь. — У нас нет условий для полостных! Нет наркоза нормального! Он умрёт на столе!
— Он умрёт и так! — неожиданно для себя выкрикнула Марина. В тишине предрассветного отделения её голос прозвучал оглушительно. — Но если есть хоть один шанс… Я знаю… я читала, как можно минимизировать риск. Частичное ушивание, дренирование…
Капитан Мельников смотрел на неё, будто видел впервые. Не юную перепуганную девчонку, а коллегу. Собеседника. Почти равного.
— Что ты предлагаешь, сестра? — тихо спросил он. И в его вопросе был не вызов, а настоящий, профессиональный интерес.
И Марина поняла, что сейчас, в эту секунду, она должна произнести речь, которая перевернёт всё. Не только для этого бойца. Для всего этого госпиталя. Для её странной, невозможной миссии в этом времени.
Она глубоко вдохнула, собирая в кучу все свои знания из будущего, которые можно было объяснить «рассказами отца» и «прочитанными книгами».
«Капитан, разрешите доложить план операции…»
Конец второй главы.
Дорогие мои! Вот она, первая настоящая развилка. Согласится ли суровый капитан Мельников на безумный план юной санитарки? И что скрывается за её «знаниями» в глазах окружающих? Сможет ли она провести эту операцию, равной которой не делали в 41-м?
Не пропустите третью главу — «Цена одного шанса». В ней будет решение капитана, первая операция и последствия, которые изменят судьбу не только раненого бойца, но и самой Марины. Подписывайтесь и ждите продолжения!
Всегда ваша, затаив дыхание у операционного стола истории, Надин.
Приглашаю вас прочесть и другие мои истории. Все они — здесь, в моём блоге «Полёт души». Обнимаю вас и жду на страничке.