Анна смотрела на праздничный стол, который она накрывала последние три часа. Хрустальные фужеры, тонкий фарфор, доставшийся от бабушки, и утка с яблоками, томящаяся в духовке, наполняла квартиру ароматом праздника. Сегодня было десять лет. Десять лет их «идеальной» жизни с Вадимом. Она поправила выбившуюся прядь волос и улыбнулась своему отражению в зеркале прихожей — в шелковом платье цвета полночи она выглядела именно так, как любил муж: элегантно, спокойно, надежно.
Звонок мобильного раздался, когда она уже зажигала свечи.
— Ань, родная, прости, — голос Вадима в трубке звучал не просто устало, а как-то надтреснуто, вымотано. — У нас тут катастрофа в отделе. Аудиторы приехали внезапно, шеф рвет и мечет. Я застрял минимум до полуночи, а может, и до утра. Не жди меня, ужинай сама и ложись. Я безумно тебя люблю, с праздником нас...
Анна не успела даже поздравить его в ответ — в трубке раздались короткие гудки. Она опустила руку с телефоном и медленно села на край дивана. Свечи продолжали гореть, их маленькие огоньки подрагивали от сквозняка, словно смеялись над её стараниями. Аудит. Снова этот чертов аудит. За последний год Вадим задерживался на работе чаще, чем бывал дома. Он всегда возвращался выжатым как лимон, пахнущим только офисным кофе и старыми документами. Она никогда не сомневалась в нем. Вадим был сиротой, выросшим в интернате, и Анна всегда считала, что его фанатичная преданность карьере — это лишь страх снова оказаться нищим и никому не нужным. Она поддерживала его, была его тылом, его тишиной.
Внезапно в тишине квартиры раздался другой звук. Резкий, настойчивый трезвон. Анна вздрогнула. Источник звука находился в ящике комода в прихожей. Она нахмурилась. Там лежал старый планшет Вадима, которым он не пользовался уже года два. Почему он звонит?
Она открыла ящик. Экран планшета ярко мигал в полумраке. На нем высвечивался входящий звонок в мессенджере. Имя контакта заставило сердце Анны пропустить удар.
«Сестренка».
Анна замерла. Этого не могло быть. У Вадима не было сестер. Он был единственным ребенком, родители которого погибли в аварии, когда ему было три года. Он рассказывал ей это тысячи раз, во всех подробностях, со слезами на глазах в те редкие моменты, когда позволял себе быть слабым. Она знала историю его жизни до каждой буквы.
Дрожащими пальцами она провела по экрану, принимая вызов.
— Вадим! — раздался в динамике звонкий, чуть капризный женский голос. — Ну сколько можно? Мы уже торт разрезали, свечи задули! Никита плачет, он весь день тебя ждал, рисовал открытку «Любимому папе». Ты обещал, что на пятилетие приедешь вовремя! Ты где вообще застрял?
Анна почувствовала, как пол под её ногами начинает медленно уходить куда-то вниз. Воздуха в легких стало не хватать, словно кто-то невидимый сжал её горло ледяной рукой. «Никита». «Папа». «Пятилетие».
— Алло? Вадим, ты что, оглох? Почему ты молчишь? — голос женщины стал тревожным.
Анна сглотнула комок в горле. Её собственный голос показался ей чужим, скрипучим, как несмазанные петли старой двери.
— Вадима здесь нет, — прошептала она. — Он... на работе. На аудите.
На том конце провода воцарилась гробовая тишина. Такая долгая и тяжелая, что Анне показалось, будто она слышит, как бьется сердце той, другой женщины.
— Кто это? — голос «сестренки» мгновенно изменился. Исчезла капризность, появилась сталь и холодная, осознанная ярость. — Кто вы такая и почему у вас планшет моего мужа?
— Я его жена, — ответила Анна, чувствуя, как по щеке катится первая холодная слеза. — Мы женаты десять лет. Сегодня наша годовщина.
— Десять лет? — эхом отозвалась трубка. Женщина на том конце вдруг издала короткий, истеричный смешок, больше похожий на всхлип. — Значит, вы — та самая «сумасшедшая бывшая», о которой он говорил? Которая преследует его годами и не дает развода? Которая якобы лечится в клинике, и он вынужден оплачивать счета из жалости?
Анна закрыла глаза. Пазл начал складываться с пугающей скоростью. Все эти «командировки», «ночные дежурства», «завалы на работе». Вадим не просто завел любовницу. Он выстроил целую параллельную вселенную.
— Я не лечусь в клинике, — тихо сказала Анна. — Я сейчас сижу за накрытым столом в нашей квартире. Вадим позвонил десять минут назад и сказал, что задержится в офисе.
— Он не в офисе, — голос женщины дрогнул. — Он едет сюда. В наш дом. На день рождения нашего сына. Нашему сыну сегодня пять лет, и он — вылитый Вадим. Боже мой...
— Где вы находитесь? — спросила Анна. В ней вдруг проснулось странное, ледяное спокойствие. Это была стадия шока, когда чувства отключаются, уступая место необходимости действовать.
— Улица Строителей, дом сорок два, квартира восемьдесят шесть. Это новый район, — Оксана (так звали женщину) назвала адрес, который находился всего в двадцати минутах езды от дома Анны. — Приезжай. Я хочу, чтобы мы обе посмотрели ему в глаза.
Анна не помнила, как вызывала такси, как набрасывала пальто поверх шелкового платья, как выходила из подъезда. Город проносился за окном смазанными огнями. Она сжимала планшет в руках, как единственное доказательство того, что мир не окончательно сошел с ума.
Дом оказался дорогой новостройкой с охраняемой территорией. Анна поднялась на седьмой этаж. Дверь квартиры восемьдесят шесть была приоткрыта. Изнутри пахло праздником — ванилью, детским смехом и... парфюмом Вадима.
Она вошла в прихожую. Оксана ждала её. Это была красивая, яркая женщина, лет на пять моложе Анны. На ней было нарядное платье, а в волосах — праздничный колпак, который она забыла снять. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде не было враждебности. Только общая, невыносимая боль двух женщин, которых предал самый близкий человек.
В гостиной бегал маленький мальчик. Увидев Анну, он замер.
— Ты тетя-врач? — спросил он. — Папа сказал, что к маме придет врач.
Анна посмотрела на ребенка. У него были точно такие же глаза, как у Вадима. Тот же разлет бровей, та же ямочка на подбородке. Это было неоспоримо. Это было физическое доказательство десятилетней лжи.
— Нет, малыш, я не врач, — Анна присела перед ним. — Я... старая знакомая твоего папы.
Оксана жестом пригласила Анну на кухню. Там, на столе, стоял торт в форме гоночной машины. И две чашки кофе.
— Он сказал мне, что вы расстались давным-давно, но вы психически нестабильны, — Оксана говорила шепотом, чтобы не слышал ребенок. — Он говорил, что вы угрожали покончить с собой, если он официально подаст на развод. Поэтому он «ждал подходящего момента». Он жил здесь четыре дня в неделю, говорил, что работает вахтами или в филиалах. Я верила каждому слову. Он был таким заботливым... идеальным отцом.
— Для меня он был идеальным мужем, — Анна горько усмехнулась. — Всегда вовремя оплаченные счета, всегда цветы по праздникам, бесконечные разговоры о нашем будущем, о том, как мы состаримся в домике у моря. Он даже убедил меня, что я не могу иметь детей, и мы должны «жить друг для друга».
— Что? — Оксана округлила глаза. — Он говорил мне, что это вы не хотели детей, что вы карьеристка и ненавидите младенцев.
В этот момент в прихожей послышался звук открываемого замка. Мужской голос, бодрый и веселый, прокричал:
— Эгей! Где мой именинник? Кто тут у нас стал совсем взрослым?
Вадим вошел в гостиную с огромным плюшевым медведем в одной руке и букетом роз в другой. Он не видел Анну, которая сидела на кухне в тени.
— Папа! — Никита бросился к нему.
Вадим подхватил сына, закружил его.
— Ну что, Оксана, прости, что задержался, — он повернулся к жене, сиявшей фальшивой радостью. — Аудит этот проклятый, едва вырвался. Начальник — зверь, но я выбил нам премию, так что поедем в отпуск...
Он осекся. Из кухни медленно вышла Анна. Она стояла в своем темно-синем платье, босая (туфли она скинула в коридоре), и в руках у неё был тот самый старый планшет.
Вадим замер. Медведь выпал из его рук. Лицо, только что светившееся счастьем, стало серым, как пепел. Кожа на скулах натянулась, глаза забегали, ища выход, которого не было.
— Аня? — его голос превратился в тонкий, жалкий писк. — Что ты... как ты...
— Аудит, значит? — тихо спросила Анна. — Тяжелый день, Вадим? Устал, наверное, на две семьи работать?
Оксана подошла к нему и с размаху влепила пощечину.
— Сестренка, значит? — прошипела она. — Сумасшедшая бывшая? Лечится в клинике?
Вадим опустил голову. Он не пытался оправдываться, не пытался бежать. Он просто стоял посреди комнаты, окруженный двумя женщинами, которые только что уничтожили его уютный, тщательно выстроенный мир.
— Я любил вас обеих, — выдавил он наконец. — Клянусь. Я просто не мог выбрать. Вы обе были мне нужны. Аня — моя стабильность, моя душа. Оксана — моя молодость, мой сын. Я хотел, чтобы все были счастливы...
— Ты хотел, чтобы тебе было удобно, — отрезала Анна. — Ты — паразит, Вадим. Ты питался нашими жизнями, нашими эмоциями, нашей верой. Ты заставил меня поверить, что я бесплодна, чтобы тебе не пришлось возиться с еще одним ребенком и рисковать разоблачением. Ты лгал пятилетнему сыну. Ты — никто.
Она повернулась к Оксане.
— У тебя есть юрист?
— Мой брат — адвокат, — ответила Оксана, глядя на Вадима с неприкрытым омерзением. — И поверь, он выжмет из этого «вахтовика» всё до последней копейки.
— Отлично, — Анна кивнула. — Планшет оставь себе, там много интересного в архивах переписки. А я пойду. У меня там утка в духовке остывает. Праздничная.
Анна вышла из квартиры, не оборачиваясь на крики Вадима, который вдруг начал умолять о прощении. Она спускалась по лестнице, и с каждым шагом ей становилось легче. Десять лет её жизни оказались иллюзией, но зато теперь перед ней была реальность. Жестокая, холодная, но настоящая.
Она вышла на улицу. Такси ждало у ворот.
— Куда едем? — спросил водитель.
Анна посмотрела на ночное небо.
— К морю, — сказала она. — Но сначала домой. Мне нужно выбросить один старый праздничный ужин.
***
Как вы считаете, что движет такими мужчинами, как Вадим — искренняя, хоть и извращенная любовь к обеим женщинам, или же это патологический нарциссизм и жажда контроля над чужими жизнями?
Ставьте лайк, если история заставила вас сопереживать героиням, и делитесь своим мнением в комментариях!