Лева пересчитал всадников — их было тринадцать.
Впереди скакал воин с узким знаменем на пике, опиравшейся на правое стремя, за ним остальные — молчаливые, длиннобородые, в широких плащах и сапогах до колен, со щитами за спиной, с широкими мечами в ножнах, которые били лошадей по бокам при каждом шаге. Всадник в замыкающей паре тоже нес пику со стягом.
Они скакали в облаке пыли, подсвеченной заходящим солнцем, и стук копыт о спекшуюся от жары землю эхом отдавался от стены леса, изгибавшегося вместе с рекой.
Наира летела на маленьком велосипеде навстречу всадникам, то и дело оборачиваясь, и на лице ее всякий раз вспыхивал ужас, когда она видела, что босоногий Самохин сокращает расстояние между ними.
Спустя несколько мгновений велосипедистка скрылась в клубах пыли, из которой вылетел конный со знаменем, за ним мчались другие всадники, прокатившиеся по Самохину, не сбавляя ходу. Внезапно они свернули в поле, к лесу, и только тут Лева сообразил, что всадники, кони, копья и мечи — огромны. Сменив галоп на рысь, они прошли в каких-нибудь десяти шагах от мальчика — островерхие шлемы, суровые лица, длинные седые бороды, широкие мечи, узкие стяги — и скрылись в лесу, не потревожив ни травы, ни деревьев.
Встряхнувшись, мальчик бросился к дороге, над которой оседала пыль, поднятая конным отрядом, и через минуту наткнулся на Самохина — он лежал лицом вниз, весь в крови, ноги и руки странно вывернуты.
Когда пыль осела, Лева увидел Наиру — она стояла в нескольких шагах от него, держа велосипед за руль, и тяжело дышала.
— Кажется, он умер, - сказал Лева, тыча палкой в бок Самохина. - Точно, умер.
— Это ты его?
— Не я — они.
— Какие они? - Наира ладонью вытерла лицо, оставляя на щеках грязные полосы. - Где они?
— Ускакали в лес. Тринадцать человек.
Наира молча покрутила пальцем у виска.
— Не хочешь — не верь. Ты зачем из дома сбежала?
— Ничего я не сбежала. Просто хотела прогуляться.
— А велик чей?
— Валялся, я и взяла.
Отчим Самохин насиловал ее, за деньги отдавал мужикам, и Наира часто неделями пряталась у соседа, Алексея Островского, деда Левы. Иногда Самохин врывался к соседу, грозил всех поубивать, если не вернут Наиру, и шарил по дому, а она тем временем сидела мертвым мертва за стеной спальни, где была устроена кладовка с потайной дверью. Об этом убежище Самохин не догадывался и уходил несолоно хлебавши. Все окна в доме Островских всегда были закрыты шторами и не отворялись даже в жару, а на ночь дед Алексей прятал заряженное ружье под кроватью.
— Значит, ты ничего не видела?
— Что видела?
— Ничего.
— Так это ты или не ты? - Она подошла ближе, тяжело припадая на левую ногу. - Или кто?
— Пойдем домой, - сказал Лева. - Велик возьмем?
Она мотнула головой, бросила велосипел в канаву и взяла его за руку.
— Давай до темноты вон в той канаве отсидимся, - сказал мальчик. - А если спросят, мы ничего не видели и не знаем.
Наира кивнула.
На следующий день труп Самохина обнаружили двое рыбаков, отправившихся спозаранку на Темное озеро.
Полиция обследовала полевую дорогу, но не нашла ничего особенного. Похоже, пьяница попал под машину, а водитель скрылся.
На всякий случай молодому следователю Игнатьеву велено было поговорить с Наирой, дедом и внуком Островских, а заодно и с соседями. Лейтенант был не местным, расспрашивал людей дотошно. Он даже выяснил имя хозяина велосипеда, который валялся рядом с местом гибели Самохина: им оказался Петр Березин, который по пьянке бросил велосипед неподалеку от дома Островских, а кто его взял, старик не знал.
Соседи же рассказали следователю о лютом алкоголике Нике Самохине, который и всегда-то пил, а после того как жена-татарка бросила его и уехала в Спас-Клепики, оставив Наиру у мужа, как с цепи сорвался, связался с настоящим отребьем — в городке их называли последними. Пили без просыпу, насиловали Наиру, воровали что под руку попадет. Слава Богу, Островские выручали девушку, спасая от совсем оброшенного и одичавшего отчима.
Разговор следователя с Островскими тоже ничего не дал. Алексей Федорович Островский, заместитель директора городского музея, не видел Самохина уже несколько дней, а его внук и Наира весь предыдущий день провели дома — он возился с компьютером, она смотрела в записи «Дикую розу».
Попрощавшись с лейтенантом, Алексей Федорович крепко взял внука за руку и вывел в сад.
— А теперь рассказывай, как оно было на самом деле.
— Дед...
— Ну это ж не ты его убил?
— Не я.
— Наира?
— Она тоже нет. Она вообще от него удирала...
И рассказал деду все — о том, как стал свидетелем погони Самохина за падчерицей, как появились невесть откуда тринадцать всадников, которые растоптали Самохина, но не тронули Наиру.
Островский растерялся.
— Лева, дорогой, тебе скоро тринадцать — ты должен понимать, как это звучит. Если дойдет до дела, тебя вряд ли посадят в тюрьму, но точно отправят в психушку. Я понимаю, твои родители погибли, тебе тяжело...
Лева нахмурился.
— Я ничего не выдумал. Это все, конечно, дико выглядит, но так все и было. Дед, да я и сам обалдел! Я нарочно посмотрел — ни на дороге, ни в траве не было никаких конских следов. Никаких. Вообще ничего. Я сначала тоже подумал, что это Наира, но она была слишком далеко, чтобы убить Самоху. Да и чем? Голыми руками? Такого бугая?
— Ну хорошо. Ты говоришь, они были огромными?
— Сначала вроде как обычные, но когда мимо меня промчались, - просто великаны на великанских конях. Метров пять в высоту, если не больше. Жуть просто...
— Какие на них были шлемы?
— С острой верхушкой. - Лева попытался показать руками. - Как капли, только острием вверх.
— Ерихонки. Иерихонские шлемы. Никто по-настоящему не знает, откуда пошло это название — то ли из Турции, то ли из Средней Азии. У нас в музее есть такой.
— А почему у них флаги как будто на боку лежали?
— На боку?
— Ну там на них какие-то лица, но они не вертикальные, а горизонтальные. - Лева наклонил голову набок. - Вот как будто так.
— Лица эти — лики святых. А стяги висели в церкви вертикально. Когда же их крепили на древко, получалось как ты видел — горизонально. Да и огромными эти всадники быть не могли. Во время раскопок на Куликовом поле были обнаружены кольчуги, так они даже тебе были бы малы. На десятилетнего мальчика. Это, видишь ли, народное сознание — оно же детское: хорошая картошка должна быть большой...
— Так ты все равно думаешь, что я вру?
— Не знаю я, что думать. Возможно, это что-то психологическое... Ты когда-нибудь слышал об иерихонской страже? Ну это предание такое. Километрах в двадцати отсюда есть холм, называется Иерихон, как крепость в Библии. Там стоял гарнизон засечной черты, защищавшей нас от крымчаков и ногайцев. Был страшный бой, защитники Иерихона погибли, но не пропустили татар. Это шестнадцатый век. А вскоре они стали являться то тут, то там. Отца доктора Лемешева знаешь?
— Который с костылями и в железных очках?
— Доживешь до ста лет, о костылях мечтать будешь.
— И че?
— Он как-то подвыпил и рассказал, что на Курской дуге, когда нашим там плохо пришлось, явились откуда ни возьмись тринадцать всадников в ерихонках и обратили врага в бегство, спасли наших, а потом исчезли...
— Сказки ж, дед.
— Сказки. - Дед рассмеялся. - А что ты рассказал — не сказки?
— На колу мочало — начинай сначала...
— Ну в каком-то смысле — в сверхъестественном смысле — такое вполне могло произойти. В жизни, знаешь, много дорог, и не всегда они протоптаны людьми. Мир — это множество миров, и в одном из миров могло всякое случиться, и так далее. - Покачал головой. - Но давай договоримся — об этом никому ни слова. Никому. Никогда. - Протянул внуку руку с согнутым мизинцем. - Окей?
— Окей. - Внук мизинцем взял дедов палец. - А что теперь с Наирой будет? Она у нас останется или как?
— А вот это надо очень хорошо обдумать. Согласен?
Лева вдруг покраснел.
— Дед, ну вы же все равно как эти... как муж и жена... я же слышу... и вижу... и бабушки давно нет... или тебе все равно?
— Я ж говорю: обдумать. Что делать, если ее заберет тетка? Она где-то в Слободе живет. Или мать вдруг вернется — что тогда?
— Да знаем мы эту мать — сраной метлой ее надо...
— Согласен, но при мне больше так никогда не выражайся.
— Окей. - Помолчал. - А ты идеалист, дед?
— С чего бы это?
— Дядя Алик говорил...
— А. Ну просто я однажды сказал ему, что идеал — это то, чего не всегда можно достичь, но говорить о нем надо всегда, иначе перестанешь быть человеком. Понял?
— Пойдем домой — Наира уже там упсиховалась, наверное, от страха.
Вечером к Островским пришел мэр — младший брат Алексея Федоровича.
Молча поставил на стол в кухне бутылку коньяка, разлил по рюмкам.
Островский-старший отправил внука и Наиру наверх.
Чокнулись, выпили, Олег закурил.
— Ну и волну ты поднял, Алеша...
— Ты насчет Самохина, что ли?
— Мы сейчас вдвоем тут — мне-то ты можешь все рассказать.
Алексей Федорович разлил по рюмкам — выпили — и тяжело вздохнул.
— Значит, нечистая сила убила Самохина, - сказал Олег, выслушав брата. - Я не против, этот гад своих чертей давно заслужил.
— Это, конечно, между нами, Алик.
Брат кивнул.
— А теперь самое неприятное. Что с девчонкой делать? Как я понял, родная мать совсем не горит желанием воссоединяться с дочкой. Тетке девяносто четыре, да и недолго ей осталось — рак печени в терминальной стадии, детей-внуков не узнает. Что думаешь?
— Да не отдам я ее никому, Алик...
— Ей семнадцать, Алеша.
— Скоро восемнадцать.
— И?
— Знаешь, а я на ней женюсь, тем более что... ну она беременна, на третьем месяце...
— От тебя?
— Выгоню, Алик.
— Ну прости... - Олег снова налил. - Хорошо ли ты ее знаешь, Алеша? Все-таки одно дело это, совсем другое — жена. Ну и не обижайся... у нее врожденный вывих бедра плюс горб... жалко ее, конечно, очень жалко, но вдобавок она через всю эту пьянь прошла...
— Алик!
— Не-не, я просто пытаюсь понять, что ты за человек, Алеша. Вот Леву к себе взял, хотя у него крепкие дед с бабкой в Касимове, теперь эта девочка... Понимаю, это у тебя убеждения, но неужели... как бы это правильно сказать... ну, тебе же не с убеждениями жить, Алеша, а с молоденькой больной женщиной, которая через такое прошла... разве такое бывает без последствий? А вдруг это однажды вылезет? Ты же ни в чем не можешь быть уверен. Ни в чем. Жизни поломаете. Обе. Да еще младенец, да еще Лева у тебя... - Помолчал. - Я ведь не осуждать тебя пришел. Мы тут с Олей поговорили... ей дом на Затонной от бабушки достался, хотим его продать, а деньги — тебе, не чтобы просто деньги, а чтобы... ну понимаешь... там немного выйдет, но все равно — живые деньги... черт, Алеша, неужели не страшно? Тебе же пятьдесят восемь, Алеша, не мальчик...
— За деньги спасибо, Алик, это будет очень кстати. А в остальном... что мы знаем о будущем? Что его еще нет. А прошлого уже нет. Старая-престарая мысль...
— Заговорил кандидат философских наук, - сказал Олег, снова закуривая. - А по-русски?
— Ты вот упомянул про болезни. Так мы все больны, все. И не ангиной, не диабетом, даже не раком — не знаю чем. Для себя я это называю неполнотой души, и это неисцелимо. Мы словно потеряли свой Иерусалим и плачем на реках вавилонских, но как будто и не знаем этого. Я это чувствую всю жизнь, всю. Потому-то мы и тянемся друг к другу, потому-то и мечтаем о всемирном братстве, а если б были здоровы, то и не тянулись бы, и не мечтали бы! Вот эти дети... Лева, Наира... он мне внук, она — ну пусть пока будет любовница, а на самом-то деле... не знаю, как это назвать, Алик... братством — язык не поворачивается, полнотой жизни — ох не знаю...
— Эк тебя смерть Игоря шарахнула...
— Шарахнула, да, и не только потому, что сын. Мы же с ним были близки, знаешь. И Лева — это его отблеск, он хороший мальчишка, а Наира — тоже отблеск, хотя ты прав: я не знаю и знать не могу, что из нее вырастет... но я буду с ними, пока сил хватит, и попытаюсь их любить — а вдруг получится? Вдруг? Если не попытаюсь, век себе этого не прощу!
Помолчали.
— Встречаемся редко, - сказал Олег. - Мне тебя иногда не хватает.
— У тебя работа такая... у тебя Оля, дети... но так и я пока не на Луне...
Обнялись, Олег ушел.
Алексей Федорович закурил сигарету — курил редко, но сейчас без этого не мог, — зашагал по улице вниз, в поля, присел на пень, оставшийся от столетнего вяза, и вдруг увидел всадников — их было тринадцать, передовой скакал, откинувшись назад и уперев древко знамени в стремя, за ним галопом мчались остальные — островерхие шлемы, суровые лица, длинные седые бороды, широкие мечи, узкие стяги — проскакали мимо тяжкой темной массой, тускло мерцая кольчугами и оставив по себе запах конского пота, и скрылись в темноте, которая дрожала и двигалась, как живая...