Моё имя — Фёдор, и здесь, на севере Иркутской области, меня знают как надёжного поставщика хариуса и ленка. Я ушёл из города три года назад, оставив душный офис ради звенящей тишины тайги. Мой заработок прост: сдаю излишки улова в посёлок лесорубам, а на вырученные деньги покупаю соль, патроны и крупу. Денег немного, но мне хватает, ведь лес кормит сам.
Утро выдалось прохладным. Над рекой плыл седой туман, скрывая скалистые берега. Мои снасти не блещут новизной: старый спиннинг с потёртой рукоятью да самодельные мушки, связанные из медвежьей шерсти. Но в этом деле важна не цена катушки, а чутьё. Я закинул леску туда, где вода тёмным зеркалом застыла за поваленным кедром.
Удар был хлёстким и резким. Удилище согнулось дугой, передавая в ладонь живую дрожь. Я медленно выводил рыбу, любуясь тем, как холодные брызги летят в лицо. Вскоре на прибрежной гальке забился крупный ленок, чей бок отливал бронзой в лучах скупого солнца. Это не просто добыча, это честный обмен с природой.
*************
Я вытащил из сумки горсть пареного пшена, смешанного с червём, и бросил в тихую заводь. Это мой негласный договор с рекой: я не только беру, но и отдаю. Очистил русло от принесённого половодьем хлама, поправил камни, чтобы мальку было где укрыться от течения. Река это живое существо, она ласку чует.
Тишину разрезал отчаянный крик. По каменистой косе, бросив свой старый облезлый велосипед, ко мне нёсся Лёнька. Мальчишка задыхался, его лицо раскраснелось, а глаза горели тревогой.
— Дядя Федя! Там вас выискивают! — выкрикнул он, едва не повалившись с ног.
Я быстро смотал снасть. Лёнька прибился ко мне ещё в начале июня. Смышлёный малый, юркий. Он стал моим связным с миром: возил почту, покупал в сельпо самое необходимое, а взамен я кормил его ухой и учил читать следы да слушать лес.
— Кто ищет-то? — я подхватил сумку и зашагал к лесу.
— Дядьки какие-то... Ух, холёные! В пиджаках прямо, представляете? У избы вашей стоят, носы воротят. Бежим скорее, дядя Федя, они там всё разглядывают!
Мы припустили через малинник к моему жилью. Мой дом — не хоромы, а простая хижина, сложенная из того, что лес отдал. Накат из брёвен, мох в пазах, крыша из дёрна — со стороны и не заметишь, если не знаешь. Но сейчас у порога моей крепости стояли чужаки, и их лощёный вид здесь, среди вековых кедров, казался дурным знаком.
***************
Мы пробирались через густой ельник, где даже в полдень царил сумрак. Машины сюда не пройдут — их блестящие джипы наверняка застряли километрах в двух отсюда, у старой просеки. Лёнька семенил рядом, испуганно поглядывая на меня, а я чувствовал, как внутри закипает забытая холодная ярость.
Возле моей хижины и правда стояли двое. Костюмы от известных брендов, которые стоят как половина местной деревни, смотрелись на фоне мшистых брёвен нелепо. Рядом застыли трое парней с пустой мимикой — личная охрана, профессионалы. Я узнал их сразу. Раньше такие люди замирали по стойке «смирно», едва я входил в зал заседаний или на плац частной военной компании, которую я создал с нуля. Моя империя теперь ворочала миллиардами, но здесь, среди запаха сосен, она казалась мне прахом.
— Фёдор Михайлович, — шагнул вперёд тот, что постарше. — Мы нашли вас.
Я не спеша положил улов на пень и вытер руки о старую ветошь.
— Зря время тратили, — мой голос прозвучал с раздражением. — Я же просил меня не искать.
— Совет директоров в панике, — заговорил второй, нервно поправляя галстук. — Компания на пике, обороты зашкаливают, но без вашего жёсткого контроля начался разброд. Нам нужно ваше имя, ваша воля. Если в течение этого года вы не появитесь в офисе, они запустят процедуру передела активов. Вы потеряете всё.
Я посмотрел на свои огрубевшие ладони, на старую хижину, где под крышей пищали птенцы.
— Вы ошиблись адресом, — спокойно ответил я, глядя им прямо в глаза. — Я человек скромный, мне много не надо. У меня есть река, лес и тишина. Ваша суета мне больше не по размеру. Уходите...
Они переглянулись, понимая, что убедить меня невозможно.
**************
Тот, что постарше, тяжело вздохнул и поставил на почерневший от времени пень увесистый кейс. Щёлкнули замки, и в сумерках тайги хищно блеснули плотные ряды пятитысячных купюр. Лёнька за моей спиной даже перестал дышать.
— Это ваше, Фёдор Михайлович. Доля от прибыли за прошлый квартал и как в совете выразились, выходное пособие. Мы не могли не доставить. Без вашей подписи счета заморожены, но наличные — это малая часть того, что ждёт вас в городе. Подумайте. Мы ведь без вас не просто деньги теряем, мы лицо теряем.
Я посмотрел на него внимательнее. Это был Андрей, мой старый соратник, с которым мы когда-то делили последний сухарь в пыльных песках востока, прежде чем надеть дорогие пиджаки. В его глазах я видел не жадность, а искреннюю растерянность. Он не понимал, как можно променять власть над миром на ржавый безмен и запах прелой хвои.
— Прощай, Андрей, — негромко сказал я. — И не возвращайся.
Когда их группа скрылась за густыми зарослями стланика, тайга словно выдохнула, возвращая себе привычные звуки. Небо налилось густой чернильной синевой, а верхушки кедров стали похожи на острые копья, вонзающиеся в звёздную россыпь.
Я молча развёл костёр. Сухие ветки лиственницы весело затрещали, выбрасывая в темноту снопы искр. Лёнька сидел на корточках напротив чемодана, боясь даже прикоснуться к этому кожаному чудовищу, набитому бумагой.
— Дядь Федь... это ж сколько тут? — прошептал он, и его глаза отразили рыжий блеск костра. — На это же всю деревню купить можно. И ещё на одну останется.
Я ничего не ответил. Нарезал ленка крупными кусками, насадил на оструганные ивовые прутья и воткнул их у огня. Запах печёной рыбы начал мешаться с горьковатым дымом. Затем я подошёл к пню, взял одну пачку, перетянутую банковской лентой, и, не глядя, бросил её в самый центр пламени.
Огонь на мгновение задохнулся, а потом с жадностью впился в бумагу. Края купюр почернели, свернулись, и по лесу полетел едкий пепел.
— Дядя Федя! Вы чего?! — паренёк вскочил, взмахнув руками. — Вы зачем же её так?! Она же... это же деньги!
Я взял вторую пачку, потом третью. Я швырял их в костёр одну за другой, методично и спокойно, словно подбрасывал обычный валежник.
— Да так, Лёня... — отозвался я, глядя, как пламя становится ярко-зелёным от типографской краски. — Дурное жгу. Прошлое своё пепелю, чтоб не тянуло назад. Это не богатство, парень. Это цепи. И если их сейчас не расплавить, они меня утянут.
Я заметил, как у мальчишки задрожали губы. В его мире, где мать считала копейки до зарплаты, это выглядело безумием. Я засунул руку в следующую пачку, вытянул одну банкноту в пять тысяч рублей и протянул ему.
— На, держи. Купишь себе леденцов. Или велосипед новый справь, а то твой совсем заржавел. А остальное... остальное пусть греет нас сегодня.
Лёнька дрожащими пальцами принял бумажку, а я продолжил своё дело. Вскоре весь чемодан опустел. Пламя ревело, пожирая миллионы, которые люди добывают кровью и потом, а мы сидели вдвоём у костра в самой глубине великой тайги и ели рыбу, пахнущую дымом и свободой.
**************
Тайга переодевалась нехотя, грузно, обливаясь золотом и медью. Лиственницы стояли, словно свечи, роняя на тёмную воду игольчатую ржавчину. Воздух сделался таким прозрачным и колким, что казалось — тронь его пальцем, и он звякнет, как тонкое стекло. Запах хвои сменился тяжёлым духом прелой листвы и мокрого камня. Река потемнела, налилась свинцовой силой, готовясь к первым заморозкам.
Я стоял у самой кромки воды, но привычного азарта не чувствовал. В висках стучало, будто там, внутри черепа, крохотный кузнец мерно бил тяжёлым молотом по наковальне. Глаза резало от ярких пятен осеннего леса.
— Лёнька! — позвал я парня, стараясь не повышать голоса, чтобы не взорвать собственную голову. — Дуй в деревню. Найди там фельдшера, бабу Настю, попроси чего-нибудь от давления или от головы. Совсем прижало, искры из глаз сыплются.
Мальчишка понятливо кивнул, вскочил на свой подновлённый велосипед и скрылся за поворотом тропы.
Я попытался вернуться к рыбалке. Забросил мушку в пенную струю под перекатом, где обычно дежурил крупный хариус. Но леска путалась, а руки сделались чужими, ватными. Каждый всплеск воды отзывался в затылке острой спицей. Я сел на поваленный ствол кедра, обхватив голову ладонями. Мир вокруг зашатался. Глухая, тягучая боль разливалась за глазами, мешая дышать.
К обеду стало ясно: само не отпустит. Лес, который всегда был моим лекарем, сегодня давил своей тишиной и равнодушием. Я понял, что дождаться Лёньку сил не хватит — нужно двигаться самому, пока ноги держат.
Кое-как смотав снасти и прислонив их к стене хижины, я двинулся в сторону посёлка. Путь, который обычно занимал сорок минут лёгкого хода, превратился в бесконечное преодоление. Я шёл, придерживаясь за шершавые стволы деревьев, чувствуя, как холодный пот катится по спине. Опавшая листва под сапогами уже не шуршала, а хлюпала, пропитанная сыростью осени.
В голове крутилась одна мысль: лишь бы не упасть здесь, в черничнике, где меня никто не увидит до самых сумерек.
*****************
До фельдшерского пункта я дошёл в полузабытьи, придерживаясь плечом за заборы. Баба Настя, местный лекарь с цепким взглядом, сразу усадила меня на табурет. Измерила давление — стрелка тонометра зашкалила за опасную черту. Без лишних слов она набрала в шприц магнезию. Укол отозвался тяжёлым жаром, который медленно потёк по венам, разгоняя свинцовую тяжесть в затылке.
— Вспышки на солнце аномальные, Фёдор, — ворчала она, убирая инструмент. — Весь посёлок сегодня пластом лежит, метеозависимость у народа обострилась. Вот тебе таблетки, и чтобы два дня из дома ни ногой.
— Лёнька заходил? — спросил я, морщась от привкуса металла во рту. — Я его за лекарством посылал ещё утром.
— Не было твоего Лёньки. С утра его в деревне не видали.
Внутри кольнуло нехорошее предчувствие. Забыв про отдых, я поднялся и, пошатываясь, двинулся к окраине, где стоял перекошенный домишко его матери. Дверь была распахнута настежь — плохой знак для этих мест. Я шагнул через порог, пригнув голову под низкой притолокой.
— Лёня? — позвал я. Тишина.
Я прошёл вглубь комнаты. Паренёк был там. Он стоял у стола, лихорадочно запихивая в старый холщовый мешок какие-то вещи. Вид у него был дикий: глаза заплаканы, губы закушены до крови. В руках он сжимал обычный нож для масла с закруглённым концом — единственное «оружие», которое нашёл на столе в комнате.
— Ты что это удумал, малый? — я осторожно шагнул к нему. — Куда собрался с этим набором? На войну, что ли?
Лёнька вскинулся, в его взгляде смешались страх и яростная решимость. Он сильнее сжал бесполезную железку в кулаке.
— Мать обидели, дядя Федя... — выдохнул он со свистом.
*******************
Я молча подошёл к Лёньке и аккуратно, забрал у него тупой нож. Парнишку трясло, зубы выбивали чечётку. В его глазах застыла бессильная, чёрная злоба, которая ломает неокрепшие души.
— Рассказывай, — коротко бросил я, усаживая его на лавку.
Оказалось, мать его, Наталья, подрабатывала в райцентре — мыла полы в ресторанчике у самой трассы. Там уже вторые сутки гулял местный «хозяин жизни», блатарь по кличке Седой, в компании с каким-то заезжим прокурорским чином. Неадекват полный: на людей собак травит, ментов ни во что не ставит. Наталья несла ведро на мансарду, поскользнулась и нечаянно плеснула водой на этого человека. Тот, не долго думая, сгрёб женщину за грудки и толкнул так, что она кубарем слетела по крутой лестнице.
Сейчас она в больнице, а этот человек продолжает жрать и хохотать, и никто ему не указ. Местная полиция только глаза отводит.
Я почувствовал, как внутри просыпается нечто, что я старательно зарывал в землю все эти два года. Старый зверь, который умел решать проблемы быстро и окончательно. Кровь в жилах застыла, а голова, как ни странно, перестала болеть. Наступила та самая звенящая, боевая ясность.
— Положи железяку, Лёня, — сказал я, и голос мой стал холодным, как лёд на дне таёжного ручья. — Этим только масло мазать. Собирайся. Пойдёшь, покажешь мне, где этот кабак стоит.
Те, в пиджаках, что приезжали утром, хотя бы правила знали. А эти, дворовые псы, возомнившие себя волками, понимали только один язык.
— Пойдём, — я положил руку на плечо мальчишки. — Справедливость — вещь дорогая, Лёня. Сейчас пойдём её забирать.
***************
Я оставил Лёньку у входа в сквер, а сам пошёл к дверям ресторана. Изнутри неслась хриплая музыка и пьяные выкрики. На крыльце курили двое полицейских — местные, в расстёгнутых куртках, лениво переругивались о чём-то своём.
Я подошёл спокойно, не пряча глаз.
— Здорово, мужики. Там внутри человек женщину с лестницы спустил, Наталью. Она сейчас в больнице с переломами. Надо бы оформить протокол, заявление принять. Свидетели найдутся.
Один из них, поплотнее, медленно выпустил дым мне в лицо и смерил взглядом мой поношенный ватник. Второй хмыкнул, толкнув напарника локтем в бок.
— Ты кто такой, болезный? Родственник, что ли? — лениво спросил тот, что курил. — Иди своей дорогой, пока мы тебя за бродяжничество не оформили. Седой там отдыхает, уважаемый человек. А баба твоя сама виновата, под ноги смотреть надо.
— Закон для всех один, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Человек пострадал. Вы обязаны отреагировать.
Полицейские переглянулись и покатились со смеху. Плотный покрутил пальцем у виска, глядя на меня как на умалишённого.
— Слышь, юрист таёжный, ты видать грибов переел в своём лесу? — он сплюнул на ступеньку прямо перед моими сапогами. — Вали отсюда, пока живой. Реакции он захотел... Ишь, выискался правдоруб.
Они развернулись и ушли внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. Я остался стоять на холодном осеннем ветру. Голова больше не болела. Напротив, в затылке поселился странный, бодрящий холод. Я понял, что бумажек и печатей здесь не будет. Будет старый, проверенный метод, от которого я так долго бежал.
Я вернулся к Лёньке. Мальчишка смотрел на меня с надеждой, но, увидев моё лицо, сник.
— Не пошли, дядя Федя? — тихо спросил он.
— Не пошли, — ответил я и начал медленно расстёгивать пуговицы. — Значит, пойдём мы.
************
Я зашёл через парадную. Теперь мне было плевать. Двери хлопнули за спиной, отсекая шум улицы. В зале пахло дорогим табаком, пережаренным мясом и дешёвым пафосом. За центральным столом, сдвинутым из трёх, шёл кутёж. Седой — жилистый тип с бегающими глазами — и прокурор уже дошли до той кондиции, когда море по колено. Они, шутки ради, даже одеждой поменялись: на блатаре висел форменный китель, а прокурор нацепил на себя кожанку с золотой цепью поверх рубашки. Вокруг сидели какие-то хмурые личности, девицы в ярком гриме и те самые двое ментов, что смеялись надо мной на крыльце.
Музыка била по ушам, но я шёл чётко, не сводя глаз с Седого. Придвинул свободный стул и сел прямо напротив него. В зале сразу стало тише.
— Ты кто такой, чудо лесное? — Седой откинулся на спинку стула, изучая меня с ленивым интересом. — Официант, подай гостю баланды, он, видать, с трассы пришёл.
Я выглядел для них как бродяга: старый ватник, выцветшие штаны, сапоги в речном иле. Но я смотрел ему в зрачки, не мигая.
— Поговорить пришёл, — спокойно сказал я. — Ты женщину сегодня с лестницы спустил. Она человек честный, работящий. Тебе бы извиниться надо. И лечение оплатить. По-человечески, без злобы.
Прокурор, сидевший рядом, прыснул водкой в рюмку. К столу тут же подлетел какаято шестёрка, замахнулся:
— Слышь, бомж, ты вообще рамсы попутал? Перед кем сидишь? Пшёл вон, пока ноги целы!
Седой поднял руку, останавливая его. Он был старше и опытнее, он чувствовал, что от меня веет чем-то не тем. Борзость моя не была пьяной или глупой.
— Погоди, — Седой прищурился. — Ты, я вижу, просто человек. Решил за справедливость покачать? Смело. Но глупо. Здесь справедливость — это я.
— Ошибаешься, — ответил я, глядя на его холёную рожу. — Справедливость — это когда за каждый поступок приходится платить. Рано или поздно.
Тут в дело вступил прокурор. Он облокотился на стол, обдав меня перегаром.
— Значит так, «философ». Ты мне вечер портишь. Оформить его, — бросил он ментам, стоявшим у стены.
Меня подхватили под руки те самые двое. Я не сопротивлялся — время ещё не пришло. Меня вытащили на задний двор, к мусорным бакам, где не было лишних глаз.
— Ну что, правдолюб, — плотный мент с хрустом размял кулаки. — Сейчас мы тебе объясним, как на солнце вспышки случаются.
Первый удар пришёлся в дых, второй — в челюсть. Я согнулся, сплёвывая кровь на грязный асфальт. Они били методично, с оттяжкой, наслаждаясь своей властью.
*************
Я медленно поднялся с грязного асфальта, сплёвывая густую, солёную кровь. Менты, тяжело дыша, отошли на шаг, уверенные, что после такой «профилактики» я и на четвереньках не уползу. Но я выпрямился, чувствуя, как внутри расправляется железная пружина. Голова была пустой и ясной, боль лишь подстёгивала.
Я толкнул тяжёлую дверь и снова вошёл в зал. Музыка мгновенно оборвалась. Седой, который уже собрался опрокинуть очередную стопку, замер. Прокурор выронил вилку. Весь зал уставился на меня — побитого, в грязном ватнике, но с таким взглядом, от которого у бывалых псов поджимаются хвосты.
Я подошёл к их столу, схватил край белоснежной накрахмаленной скатерти и не спеша вытер разбитую губу. Красный след растёкся по ткани, как клякса.
— Дай телефон, — не попросил, а приказал я, глядя Седому прямо в зрачки.
Тот оторопел. Его авторитет перед братвой сейчас висел на волоске. Он мог приказать меня пристрелить, но любопытство и наглость, с которой я стоял перед ним, взяли верх. Он медленно вытащил из кармана дорогой смартфон и толкнул его по столу.
Я набрал номер, который не забыл бы и в беспамятстве. Один из тех номеров, по которым отвечают в любое время суток, в любой точке мира.
— Это Первый, — сказал я коротко, когда на том конце сняли трубку. — Подтверждаю активацию. Местоположение — по сигналу этого аппарата. Срок — тридцать минут. Исполнять по высшему разряду.
Я положил телефон на стол и сел, сложив руки на груди.
— Ну и что это было? — Седой очухался и зашёлся в хриплом лае, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ты кому звонил, клоун? Маме пожаловался? Ты хоть понимаешь, на кого ты рот открыл? Я тебя живьём в лесу закопаю, ты до своей хижины не дойдёшь. Прокурор, слышь, он нам угрожать вздумал!
Прокурор поддакивал, кривя рожу в пьяной ухмылке:
— Пойдёшь у меня по этапу, «человек скромный». Я тебе такую статью нарисую — до конца дней не отмоешься. Работа у нас найдётся для каждого... хочешь, на лесоповал тебя определим, раз лес так любишь?
К столу подошла одна из девиц — молодая, со следами усталости на лице, которую Седой называл Шалавой. Она медленно опустилась ко мне на колено, делая вид, что поправляет что-то, и прошептала на самое ухо:
— Беги, мужик... Они тебя не выпустят. У них всё схвачено, тут вся область под ними.
Я даже не шелохнулся. Я смотрел на часы. Седой продолжал нести чушь про свои связи, про то, как он «держит» этот район и сколько жизней он сломал. Он был так упоён своей властью, что не слышал главного — гула, который начал нарастать снаружи.
И вдруг дверь вылетела с петлями.
В зал ворвались те самые двое ментов, что метелили меня во дворе. Но теперь на них не было и следа спеси. Лица серые, как пепел, глаза выкачены от ужаса. Плотный едва не врезался в стол Седого.
— Шеф... Всё… Нам пи*%ец! — выдохнул он, срываясь на крик. — Там... там спецназ ГРУ! Весь квартал оцепили!
Я медленно поднял глаза на Седого. Его лицо на глазах превращалось в безжизненную маску.
*****************
В зал ворвались не просто бойцы, а тени в чёрном кевларе, действующие со скоростью кобры. Грохот светошумовых гранат на мгновение ослепил всех, кроме меня — я лишь привычно закрыл глаза и уши. Седой и прокурор даже не успели вскочить; их буквально вжали в дубовые столы мощными рывками. Хруст костей, крики девиц, звон разбитого хрусталя — всё слилось в один резкий, звенящий шум.
Через минуту в помещении воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием схваченных. Мои ребята, те самые, с которыми я прошёл огонь и воду, замерли по периметру. В дверях показался Андрей — тот самый «пиджак» из утреннего визита. Он обвёл зал брезгливым взглядом и кивнул мне.
— Фёдор Михайлович, группа прибыла. Ждём распоряжений.
Я не спеша пододвинул к себе тарелку с какой-то закуской и налил в чистый стакан минеральной воды. В этот момент двое бойцов завели в зал ошарашенного Лёньку. Паренёк смотрел на всё это, разинув рот, не узнавая во мне того «тихого рыбака».
— Садись, Лёня, — я указал на стул рядом. — Смотри и запоминай. Люди — существа странные. Они необразованные, творят всякую ерунду, а потом удивляются, что мир к ним суров. Вот эти двое, например, — я кивнул на Седого и прокурора, чьи руки были стянуты за спинами пластиковыми хомутами, — они ведь даже не знают, что такое гармония.
Я сделал глоток воды и задумчиво постучал пальцами по краю стола.
— А я, понимаешь, Лёня, музыку люблю. Баха, например. Его произведения — это математика в звуке, чистота и порядок. В жизни тоже должен быть порядок. Каждое действие имеет свой отзвук.
Я встал, медленно подошёл к столу, за которым прижали моих обидчиков. Спецназовцы мёртвой хваткой держали их за затылки. Я поднял руки, словно готовился коснуться клавиш рояля.
— Начнём, пожалуй, — тихо произнёс я.
Мои пальцы взлетели в воздух, имитируя начало «Токкаты и фуги ре минор». Как только я сделал резкое движение вниз, бойцы, словно по команде, с силой впечатали лица Седого и прокурора в стол. Глухой удар, всхлип, брызги крови на скатерти.
— Видишь, Лёня? Это первый такт, — я снова «взял аккорд», и их головы снова встретились с деревом. — Это называется дирижировать судьбой. Когда человек забывает, кто он, ему нужно об этом напомнить.
Я повернулся к мальчишке, чей взгляд теперь светился не страхом, а пониманием.
— Лёня, подойди-ка. Попробуй сам. Представь, что это не их рожи, а просто клавиши, которые расстроились. Наведи здесь свой порядок.
Я отошёл в сторону, давая парню место, и посмотрел на часы. Полчаса истекли. Моя компания снова обрела своего владельца, а тайга... тайга подождёт ещё немного и я вернусь...
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна