Предыдущая часть:
Когда Артём попытался осторожно вмешаться, она парировала с вызовом, даже не отрываясь от поедания клубники со взбитыми сливками:
— Переживёте как-нибудь! Твою Алину, между прочим, на работе повысили. Теперь она начальница целого отдела. Зарплата, небось, тоже подросла. Так что можете позволить своей матери немного витаминов после такой болезни!
Алина стояла на кухне и слышала каждое слово. Внутри у неё что-то оборвалось. Она чувствовала, как тонкая нить её терпения, натянутая за эти два года, готова лопнуть. Вечером, рыдая, она уткнулась в плечо мужа.
— Тёма, я больше не могу. У меня ощущение, что этот кошмар никогда не кончится. Давай сбежим. Куда угодно.
Мужчина был ошеломлён.
— Алина, куда мы сбежим? В твою комнату в общежитии? Там нам будет лучше? Или ко мне, к маме, в пустующую квартиру? — Он произнёс это и сам понял абсурдность своих слов. Ситуация зашла в тупик, и нужно было срочно искать выход. Его останавливало только одно — состояние матери. — Пойми, родная, сейчас её бросать нельзя. Давай подождём, пока она окончательно окрепнет. Немного, я обещаю.
Алине снова пришлось согласиться. Она не хотела рушить семью из-за его матери. Тем более, появилась новая, весомая причина бороться за своё счастье. Совсем недавно она поняла, что беременна. Поделиться этой радостью с мужем она пока не решалась, откладывая разговор до визита к врачу, чтобы подтвердить догадки. Но на работе был аврал, и поход в консультацию постоянно откладывался. Когда же появилось время, оказалось, что она забыла дома паспорт. *Ничего, схожу завтра*, — подумала она по дороге домой, даже слегка волнуясь от предвкушения.
Едва переступив порог квартиры, она кожей ощутила тяжёлую, гнетущую атмосферу. Артём встретил её в прихожей, его лицо было серым от напряжения.
— Алина, ты только, пожалуйста, не расстраивайся сразу, — тихо, почти шёпотом попросил он.
От неожиданности у неё перехватило дыхание.
— Что случилось, Тёма? Говори.
Он лишь молча кивнул, не находя слов.
— Случилось. Ты только возьми себя в руки, хорошо?
— Ты говоришь так, будто у нас потолок обвалился, — попыталась она пошутить, но голос выдавал напряжение, и шутка повисла в воздухе, никем не подхваченная.
— Хотел бы я, чтобы дело ограничилось потолком, — горько усмехнулся Артём.
В дверном проёме появилась Вера Павловна. На её лице играла странная, виновато-торжествующая улыбка.
— Алиночка вернулась! Ничего страшного, успокойся. Всё хорошо. Я просто… оформила небольшой кредитик. На путёвку. Мне же после болезни на море нужно, врачи рекомендовали. А тут как раз выгодное предложение подвернулось, грех было упускать.
Алина слушала, не понимая, почему Артём выглядит таким разбитым. Но свекровь, сделав эффектную паузу, протянула ей её собственный паспорт.
— Оформила-то я его, собственно, на тебя. У меня же кредитная история… не очень. А у тебя чистая, зарплата хорошая. Одобрили мгновенно!
Мир перед глазами Алины поплыл, зазвенело в ушах. Она почувствовала, как подкашиваются ноги. Артём успел подхватить её за талию.
— Мама, ты видишь, что ты наделала?!
Но вместо раскаяния Вера Павловна мгновенно перешла в контратаку, её голос зазвенел истеричными нотами.
— Ага, значит, эту свою куклу тебе жалко, а на родную мать тебе наплевать! Пусть выплатит, не обеднеет! Она тут вообще никто! И пусть ещё спасибо скажет, что я её в своей квартире терплю! Не нравится — дверь на улицу открыта, я не держу!
Звон в ушах стих, сменившись ледяной, кристальной ясностью. Алина выпрямилась, отстранилась от мужа. Она говорила тихо, но каждый звук падал, как камень.
— Всё. С меня хватит. Прямо сейчас я подаю заявление в полицию. На вас, Вера Павловна, за оформление кредита по чужому документу. И на того сотрудника банка, который пошёл у вас на поводу. Разберёмся.
С этими словами она резко развернулась и шагнула в спальню. Открыв шкаф, она с ожесточением, не глядя, стала срывать с вешалок свои платья, бросать их в чемодан. Артём пытался остановить её, брал за руки.
— Алина, перестань! Не надо так, давай всё обсудим спокойно!
Но она его не слышала. Только когда шкаф опустел, она обернулась к нему. В её глазах стояли не слёзы, а холодное, окончательное решение.
— Тёма, я сыта по горло этими цирковыми номерами твоей мамаши. Два года ты просишь меня подождать, пока она «одумается». У меня больше нет сил ждать.
Из гостиной донёсся громкий, пронзительный крик свекрови:
— Артём, не унижайся перед ней! Пусть идёт в своё убогое общежитие! Ты найдешь себе нормальную жену! Или сойдёшься с Лорой! Я её недавно видела, она говорит, Стёпа очень по тебе скучает!
— Мама, замолчи! Ради всего святого, замолчи! — закричал Артём, и в его голосе впервые прозвучала не просто усталость, а яростная, беспомощная злость.
Алина не стала ждать продолжения скандала. Схватив чемодан, она выскользнула в подъезд и нажала кнопку лифта. Она слышала, как за спиной распахивается дверь и Артём зовёт её, но звук его голоса словно долетал сквозь толстую стену. Она понимала: вернуться сейчас — значит дать согласие на бесконечность этого ада.
***
Ранним утром, когда серый свет едва проникал в комнату общежития, раздался робкий, но настойчивый стук. Алина, не спавшая всю ночь, подумала, что это комендант. Открыв дверь, она увидела Артёма. Он стоял, опустив голову, в мятой одежде, будто тоже глаз не сомкнул.
— Алина... — его голос был хриплым от бессонницы. — Прости. Во всём, что случилось, виноват только я. Кредит... я его полностью беру на себя. Каждую копейку верну. Только... прошу тебя, не пиши заявление. Понимаю, как это подло звучит, но это разрушит не только её, но и мою жизнь, карьеру. Я пришёл только сказать это.
Он сделал нерешительный шаг назад, собираясь уходить. В этот момент Алина поняла со всей очевидностью: если она сейчас позволит ему уйти, эта дверь захлопнется навсегда. Не только для него, но и для того будущего, о котором она мечтала.
— Тёма, стой!
Он замер.
Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе.
— Вчера... я собиралась тебе сказать совсем другое. Я ждала подтверждения от врача, но... У нас будет ребёнок, Тёма. Наш ребёнок.
Артём медленно обернулся. На его измученном лице сначала промелькнуло непонимание, затем — щемящая, облегчённая радость. Он сделал два шага и крепко, почти болезненно обнял её, прижимая к себе, будто боясь, что это мираж.
— Родная... Моя родная... Ты даже не представляешь... Теперь мне всё равно. Мы будем жить хоть в шалаше, хоть в этой комнатке, только вместе. Только вместе, слышишь?
***
Вера Павловна не ожидала, что сын в конечном итоге сделает выбор не в её пользу. Первые дни после его ухода она даже испытывала некое подобие торжества — казалось, враг повержен, поле битвы очищено. Этой «победой» она поспешила поделиться с Аделаидой Романовной, позвонив ей с победоносными нотками в голосе.
— Аделаида, представляешь, я наконец-то выставила эту невестку за порог! Квартира моя, воля моя. Теперь Артём свободен, и, надеюсь, он одумается и вернётся к Лорочке. Они же были такой прекрасной парой!
Однако в голосе приятельницы прозвучала не поддержка, а сомнение.
— Вера, а ты уверена, что Артём этого захочет? Он, кажется, к той истории холодно относится.
Вера Павловна, не слушая, затараторила:
— Да куда он денется! Он же знает, что я своего добьюсь. Я всегда добиваюсь того, чего хочу.
Аделаида Романовна возразила с лёгкой усмешкой:
— Характер у твоего Артёма тоже не сахар, ты сама это знаешь. Не стоит забегать вперёд. Хотя… конечно, было бы идеально, если б они сошлись. Лора до сих пор вздыхает по нём, жалеет, что всё так глупо получилось.
Не привыкшая сидеть сложа руки, Вера Павловна вскоре взялась за активные поиски сына. Выяснив, что он укрылся в общежитии вместе с Алиной, она на такси помчалась по адресу. Однако встреча оказалась совсем не такой, как она себе представляла.
Артём вышел к ней на лестничную площадку, не приглашая внутрь. Его лицо было закрытым, взгляд — усталым и твёрдым.
— Мама, ты добилась своего. Уезжай на море, поправляй здоровье, как и планировала. Деньги на путёвку я уже внёс.
По старой, укоренившейся привычке Вера Павловна повысила голос, пытаясь взять привычный тон:
— Как ты разговариваешь с матерью? Променял меня на эту… вертихвостку!
Артём смотрел на неё незнакомым, оценивающим взглядом, будто видел впервые. Внутри него боролись противоречивые чувства — жалость, долг, усталость и обида, но главное решение было уже принято бесповоротно.
— Мама, ругай меня, если хочешь, последними словами. Но я не могу и не буду бросать женщину, которую люблю. Тебя я тоже не брошу и не оставлю без помощи, но жить вместе — больше не могу. Не хочу.
Вера Павловна, почувствовав шаткость своей позиции, попыталась включить последнее, всегда срабатывающее оружие — горькие, обильные слёзы. Но сын, прежде чем она успела разрыдаться, тихо, с мольбой в голосе остановил её:
— Мам, прошу тебя, не надо. Не надо сейчас.
Это леденящее «не надо» прозвучало как приговор. Вся её манипулятивная схема рухнула в одно мгновение. Женщина, задыхаясь от злости и унижения, выкрикнула:
— Хорошо! Уйду! Но ты ещё пожалеешь, что так поступил с родной матерью!
Она ушла, переполненная яростью и обидой. Затем последовал год молчания — тяжёлый, демонстративный. Она не отвечала на звонки Артёма, а когда он приходил к её двери с продуктами, не открывала, стоя за дверью и слушая, как он уходит. Год пролетел в этом режиме холодной войны.
За это время в жизни молодой семьи многое изменилось. Самым главным, радостным событием стало рождение сына, которого назвали Игорем — в честь деда, отца Артёма.
Перемены коснулись и жизни Веры Павловны. После долгого перерыва она, скрепя сердце, решила вернуться на работу. Её появление в кинотеатре, где она проработала так недолго, вызвало удивление у администратора.
— Вера Павловна, мы вас уже и не ждали. Ваше место давно занято, мы взяли другую девушку.
В её голосе, когда она ответила, звучала непривычная робость и отчаяние:
— Может быть, найдётся что-нибудь ещё? Мне всё равно чем заниматься, лишь бы не одной сидеть…
Руководство, тронутое её видом, сжалилось.
— У нас как раз уборщица собирается увольняться. Не смутит такая работа?
Вера Павловна перебила, почти с жадностью:
— Не смутит! Буду полы мыть, лишь бы не в четырёх стенах. Одиночество… оно страшнее любой работы. Оно человека изнутри съедает.
Она старательно исполняла свои новые обязанности — мыла полы в фойе, протирала стёкла, убирала мусор после сеансов. А дома, в тишине старой квартиры, продолжала корить себя и судьбу, остро чувствуя бессмысленное, неумолимое течение времени.
Однажды, перед вечерним сеансом, пока она наводила порядок в фойе, она увидела знакомую фигуру. Это была Аделаида Романовна, одетая с привычной неброской дороговизной. С ней был внук Стёпа.
Увидев бывшую приятельницу в рабочей одежде, с тряпкой в руках, банкирша скривила губы в брезгливой, снисходительной усмешке, будто унюхала нечто неприятное.
— Вера, надо же, до чего человек может докатиться. Была королевой в своём доме, а теперь… Ну, впрочем, каждый сам кузнец своего счастья, как говорится.
Мальчик с любопытством уставился на незнакомую женщину.
— Бабуля, а это кто?
Аделаида Романовна небрежно махнула рукой.
— Это тётя, которая в детстве бабушку не слушалась. Вот и приходится теперь полы мыть.
Стёпа, испуганно прижавшись к бабушке, прошептал:
— А я тебя слушаюсь. Я буду как дедушка — банкиром.
Аделаида громко, нарочито, чтобы слышала Вера Павловна, продолжила:
— Банкиром или как папа Саша — стоматологом. Зубки у всех болят, так что стоматолог — профессия нужная и денежная. Главное — не ошибиться в жизни, как некоторые.
Этот короткий, ядовитый монолог вонзился в самое сердце. В голове Веры Павловны пронеслось: *Значит, свою Лорочку они пристроили, выдали замуж за стоматолога.* В груди стало так пусто и горько, что захотелось выть от тоски. Она еле дождалась конца смены.
Ноги сами понесли её куда-то, и она лишь потом осознала, что идёт к тому самому общежитию. Поднявшись на нужный этаж, она долго и отчаянно стучала в дверь знакомого номера. Ответа не было. Из соседней комнаты высунулся раздражённый мужчина в майке.
— Женщина, тише! Весь этаж разбудили! Раз не открывают — значит, никого нет!
По коридору проходила миловидная женщина с полотенцем в руках. Увидев Веру Павловну, она улыбнулась.
— Вы к Соколовым? Они в это время всегда с малышом гуляют. В скверике, что за домом.
— С малышом? — переспросила Вера Павловна, и сердце её странно дрогнуло.
Соседка рассмеялась.
— Ну да, у них мальчик, Игорем зовут. Ох и шумный карапуз! С утра всех будит своим щебетом.
Мужчина из соседней комнаты мрачно добавил:
— Жизнь в общаге — не сахар. Лишь бы поскорее на свою квартиру наскрести.
Но Вера Павловна уже не слышала его. Она почти бежала вниз по лестнице и через двор шла к небольшому скверику.
Первой её заметила Алина. Она сидела на скамейке рядом с коляской и, увидев свекровь, не нахмурилась, а тихо улыбнулась, а потом перевела взгляд на мужа, который катал по дорожке мяч. Затем она наклонилась к коляске и ласково проговорила:
— Игорёша, смотри, кто к нам пришёл. Бабушка наша.
Вера Павловна медленно, неуверенно подошла. Она смотрела не на Алину, не на сына, а на маленькое личико, выглядывающее из-под полога коляски. Её голос, когда она заговорила, был тихим, почти шёпотом, и в нём не было ни капли прежней надменности.
— Алина… Можно… можно я его подержу?
— Конечно, можно, — просто ответила Алина, поправляя одеяльце. — Вы ведь ему бабушка. Вы — семья.
Вера Павловна бережно, с неловкой нежностью, которую давно забыла, взяла внука на руки. Маленькое тёплое тельце прижалось к ней, и в её сердце, очерствевшем от обид и злости, случилось что-то невероятное, необъяснимое словами. Что-то растаяло и перестроилось. В эти несколько мгновений, глядя на доверчивое личико ребёнка, она с пугающей ясностью поняла, что всю эту долгую, одинокую войну она вела не с невесткой, а с самой собой. И что смысл, который она так долго искала в деньгах, статусе и контроле, оказался здесь — в этой хрупкой, зависящей от неё новой жизни. Она молчала, боясь пошевелиться, а её щеки были влажными от тихих, не театральных, а самых настоящих слёз.