РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Язык трав
Зима сдавалась медленно, нехотя, словно не желая отпускать своё ледяное царство. Но к концу марта её чары ослабли. Снег осел, потемнел, стал рыхлым и ноздреватым, как старый сахар. С крыш, с длинных сосулек, зазвенела первая, робкая капель — размеренная, как биение сердца просыпающейся земли. Воздух, ещё колючий по утрам, к полудню наполнялся сырым, пьянящим дыханием оттаявшей хвои, прелых листьев и влажной коры. И главное — запели птицы. Сначала одна-две дроздиные трели, робко, на пробу. Потом хор скворцов, щебет синиц, звонкая пересвистка зябликов. Этот новый, живой гул заменил собою мёртвую зимнюю тишину.
В это время пробуждения Лина и Иван обнаружили, что их одинокие тропинки всё чаще пересекаются. Сначала — у колодца, где она набирала воду, а он, проходя мимо, молча брал у неё полные вёдра, чтобы донести до крыльца. Потом — на краю деревни, где он рубил дрова, а она, возвращаясь из леса с пучками прошлогодней целебной травы, останавливалась на минуту, просто постоять рядом, слушая звонкий удар топора. Они не говорили. Им и не нужно было. В его тёмных глазах уже не бушевала прежняя буря отчаяния, лишь тихая, усталая печаль и — что-то новое, внимание к ней. В её зелёном, понимающем взгляде он находил не жалость, а тихое соучастие. Они стали двумя островками покоя в бурном море своих мыслей и воспоминаний, и просто находиться рядом стало для обоих невысказанной потребностью.
Однажды в апреле, когда солнце уже пригревало по-настоящему и в ложбинках зажурчали первые ручейки, они пошли в лес. Не сговариваясь. Просто вышли из дома и направились в одну сторону. Лес был полон тающих чудес: с веток падали тяжёлые, прозрачные капли, снег под деревьями просел, обнажив зелёные щётки брусничника и тёмный, бархатный мох. Воздух пах гниющей листвой и живицей. Они шли по едва заметной тропке, и Лина показывала Ивану первые сморчки, выглянувшие из-под валежника, а он, улыбаясь своей редкой, светлой улыбкой, сбивал для неё с верхушки ольхи прошлогодние шишки, чтобы достать спрятанные орешки. Было легко, тихо и хорошо.
И именно в этот момент из-за поворота лесной дороги, громко чавкая копытами по подтаявшему снегу, выехал Назар. Он был на своём гнедом жеребце, могучий и грозный в своём барском кафтане. Увидев их, он осадил коня так резко, что тот встал на дыбы. Назар не спускал с них глаз, и на его скуластом, всегда спокойном лице застыло выражение чистого, немого изумления, которое тут же сменилось чем-то тёмным и кипящим.
— Лина. Иван, — произнёс он холодно, и его голос, обычно низкий и ровный, прозвучал как щелчок бича. — Какая приятная… прогулка.
Иван, сразу ссутулившись под этим взглядом, как бы возвращаясь в свою прежнюю скорлупу, пробормотал:
— Да так… по лесу…
— Вижу, — перебил его Назар. Его тёмно-синие глаза, словно раскалённые угли, перешли с Ивана на Лину. Он смотрел на неё так, будто видел не просто сестру своей жены на прогулке с соседом, а вопиющее предательство. В его взгляде была не просто ревность собственника, чьё право оспаривают. Была яростная, почти животная злость от того, что её — ту, чью душу он считал уже отмеченной своим вниманием, — кто-то другой осмелился занять. Он смотрел на её раскрасневшееся от ходьбы лицо, на непринуждённую близость, с которой она стояла рядом с Иваном, и его пальцы так сжали поводья, что костяшки побелели.
— Сестрёнка, — сказал он, и в его голосе внезапно прозвучала опасная, сладковатая нотка. — Мать с отцом не беспокоятся? А то вдруг волк в лесу, или… кто другой.
Лина опустила глаза, чувствуя, как под его взглядом весенний воздух вдруг снова становится ледяным.
— Мы уже возвращаемся, — глухо сказал Иван, делая шаг вперёд, как бы пытаясь заслонить Лину.
Назар медленно перевёл на него взгляд, и в нём читалось такое презрение, что Иван отступил.
— Правильно. Возвращайтесь. Пора. — И, резко повернув коня, Назар ускакал, не оглядываясь, оставив после себя грязные брызги из-под копыт и тяжёлую, невысказанную угрозу, повисшую в воздухе.
С этого дня Лина стала больше времени проводить с родителями в поле, где они начинали готовить землю под яровые. Работа была тяжёлой, но честной. И вскоре Иван стал приходить и туда. Сначала будто случайно, «проходя мимо», потом — уже регулярно, с собственным инструментом. Он молча брал самую тяжёлую работу, и Пантелей, видя его усердие и тихую, ненавязчивую заботу о Лине (то поднесёт воды, то поправит соскальзывающий платок), лишь кивал одобрительно. Между ними, в бороздах пашни, под крики первых грачей, рождалось новое, простое и ясное понимание.
---
А потом, в один из уже по-настоящему тёплых майских дней, когда черёмуха готовилась вот-вот взорваться белой пеной, к дому Пантелея снова подкатила нарядная телега. В ней были Назар и Ада.
Ада вышла медленно, осторожно, и все сразу увидели причину этой осторожности. Несмотря на пышную, цвета молодой листвы кофту, было видно, что фигура её изменилась, округлилась. Она была беременна. Но материнство не делало её сияющей. Наоборот. Её лицо было бледным и одутловатым, глаза казались ещё больше от синеватых теней под ними. В её улыбке, когда она обняла мать, была бесконечная усталость и какая-то отрешённость.
— Мама, — прошептала она, и голос её звучал безжизненно.
— Дочка, родная… — Лидия, охваченная смешанным чувством радости и тревоги, гладила её по спине. — Бережёшь себя ли?
— Стараюсь, — просто ответила Ада.
Назар же, помогая ей сойти, держался с подчёркнутым, даже театральным благородством. Он был внимателен, предупредителен, но в его заботе сквозила та же демонстративность.
— Да, тесть, тёща, — говорил он, усаживаясь за стол. — Ждём теперь пополнения. Надеюсь, сын будет. Хозяйству наследник нужен.
Он говорил о ребёнке как о будущем работнике, продолжателе дела. И, произнося это, его взгляд скользнул по Лине, которая застыла у печи. В его глазах промелькнуло что-то сложное: удовлетворение от своего положения, намёк на её «неправильный» выбор и та самая, неистребимая пристальность. Теперь, когда Ада носила его дитя, его право на всю эту семью, казалось, в его глазах укрепилось и расширилось. Он смотрел на Лину, будка говоря: «Видишь? Всё идёт своим путём. А твои лесные прогулки — детские шалости».
Вечером, когда Ада на минуту осталась на крыльце с Линой, она вдруг тихо сказала, глядя в сторону темнеющего леса:
— Он видел вас. С Иваном. Вернулся тогда… будто медведь раненый. Молчал весь вечер, а потом сказал: «Твоя немая сестра нашла себе голос, кажется». — Ада вздрогнула и обняла себя за плечи, будто ей стало холодно. — Будь осторожна, Лина. Он ничего не забывает. И ничего не прощает.
Лина смотрела на сестру, на её испуганные глаза, на руки, уже инстинктивно оберегающие живот. И в её сердце, где уже начали прорастать первые, тихие ростки чего-то светлого рядом с Иваном, снова вполз холодный, липкий страх. Весна расцветала вокруг, но тень от мельницы на реке, казалось, стала только длиннее и чернее, накрывая собой и Аду, и её, и всё их тихое, хрупкое счастье, которое даже не успело как следует распуститься.
Гости сидели в горнице, где уже сгущались вечерние тени, а воздух был тяжёл от запаха пирогов, чая и невысказанных слов.
Ада, утомлённая дорогой и своим положением, дремала, прислонившись к маминому плечу. Пантелей и Назар говорили о ценах на зерно, но разговор вяз, как апрельская грязь на просёлке.
Лина не могла вынести этой тягостной атмосферы, этого пристального, краем глаза, взгляда зятя, который, казалось, щупал её даже когда он смотрел в сторону. Под предлогом того, что нужно набрать свежей воды, она взяла пустое ведро и выскользнула в сени, а оттуда — на крыльцо.
Вечерний воздух был благодатью.
Он пах талой землёй, дымком из трубы и сладковатым дыханием набухающих почек на старой черёмухе у плетня.
Небо на западе догорало персиковым и лиловым светом, а на востоке уже поднималась бархатная, синяя мгла, в которой зажигалась первая, крупная вечерняя звезда.
Тишина была полной и глубокой, нарушаемой лишь далёким криком коростеля да собственным стуком сердца в груди.
Лина сделала глубокий вдох, пытаясь смыть с себя ощущение липкого, неприятного внимания.
Она прошла в глубь двора, к колодцу-журавлю, чёрный силуэт которого рисовался на фоне светлеющего неба.
И только она протянула руку к черпаку, как из-за угла сарая, бесшумно, словно большой тёмный кот, вышел Назар.
Он, видимо, вышел «проветриться» следом за ней.
— Надолго сбежала, сестрица? — прозвучал его голос, тихий и вязкий, как смола. — Или от меня?
Лина отшатнулась, но было уже поздно.
Он был невероятно быстр и силён. Одним движением он перехватил её руку, отбросив ведро, которое с глухим стуком упало на землю.
Следующим мигом её спина ударилась о холодные, шершавые брёвна стены сарая.
Он прижал её всем телом, одной могучей рукой сжал её запястья и заломил их над головой.
Больно. Унизительно.
Его лицо, озарённое последним лучом заката, было так близко, что она видела каждую пору на его коже, каждый волосок в тёмных бровях.
А в его глазах, тех самых тёмно-синих, плясали недобрые, голодные огоньки.
— Моя безмолвная кокетка, — прошептал он, и его дыхание, с запахом вина и мяты, обожгло её щёку.
— Я скучал по тебе. По этим испуганным зелёным глазам. По твоему молчанию, в котором так много сказано.
Он прижался губами к её виску, а потом попытался повернуть её лицо к себе, чтобы поцеловать в губы.
В этот миг в Лине, затоптанный страхом, проснулся дикий, первобытный инстинкт.
Не думая, не рассуждая, она рванулась с такой отчаянной силой, что он на мгновение ослабил хватку.
Она выдернула руку и, не помня себя, вцепилась ему в шею, не в объятие, а в яростную, оборонительную позицию.
Ногти впились в кожу, оставив на смуглой поверхности несколько тонких, алых полосок.
Назар вскрикнул — не от боли, а от неожиданности и ярости.
Он отпрянул, отпустив её.
Лина, свободная, отскочила к плетню, её грудь судорожно вздымалась, а глаза были полы ужасом и только что рождённой яростью.
Назар медленно поднял руку, провёл пальцами по шее.
Они окрасились кровью. Он посмотрел на неё, затем вытащил из кармана белый платок и стал с невозмутимым спокойствием вытирать кровь.
На его губах играла странная, искривлённая усмешка.
— Ах ты кошечка… Дикая кошечка, — сказал он с тихим, свистящим шипением, больше похожим на угрозу змеи.
— Так значит… играть любишь в такие игры. Хорошо. Я запомнил.
И в этот самый момент, когда слова его ещё висели в воздухе, в калитке появилась высокая фигура.
Это был Иван.
Он шёл, по-видимому, собираясь зайти, и его взгляд сразу же выхватил из вечерних сумерек две фигуры у сарая: Лину, прижавшуюся к плетню, с растрёпанными волосами и дико блестящими глазами, и Назара, спокойно вытирающего платком шею.
Всё сложилось в одну ужасающую картину за долю секунды.
Лина, увидев его, метнулась с места. Она пронеслась мимо Ивана так стремительно, что чуть не сбила его с ног, не видя ничего перед собой, несясь к спасительной темноте избы.
Запах её страха, её быстрое, перепуганное дыхание — всё это ударило в Ивана, как удар.
Он остался стоять, медленно переводя взгляд с убегающей девушки на Назара.
Тот, не торопясь, спрятал окровавленный платок в карман и поправил ворот рубахи, прикрывая царапины.
Их взгляды встретились. В глазах Назара читалось холодное презрение и предупреждение: «Не твоё дело».
В глазах Ивана — сначала потрясение, затем понимание, и наконец — глухая, сдерживаемая ярость, которая медленно поднималась из самых глубин его души, вытесняя годами копившуюся печаль.
Но Иван был не из тех, кто лезет в драку сгоряча.
Он сглотнул комок ярости, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и кивнул, произнося с невероятным усилием ровным, глухим голосом:
— Назар. Вечер добрый. Зашёл… узнать, не надо ли помочь с чем по хозяйству.
— Всё в порядке, — отрезал Назар, его голос снова стал гладким и уверенным.
— Хозяйство у нас в полном порядке. И порядок этот будем поддерживать.
Он бросил последний взгляд в сторону дома, где скрылась Лина, и, не прощаясь, направился обратно к крыльцу, оставив Ивана одного в синеющих сумерках.
Иван долго стоял на том же месте. Вечерняя прохлада обнимала его, но внутри всё горело.
Он смотрел на тёмный прямоугольник двери, куда скрылась Лина, потом на светящиеся окна горницы, где сидел тот, кто её обидел.
И в его сердце, разбитом и воскрешённом за последние месяцы, созревала новая, твёрдая решимость.
Молчание было закончено. Страх нужно было встречать не бегством, а тихой, непоколебимой силой.
Он повернулся и вышел за калитку, его шаги в наступающей ночи звучали твёрдо и неотвратимо.
А над ним небо, утратив последние краски, стало бездонно-чёрным, усеянным мириадами холодных, безучастных звёзд.
Тишина после отъезда гостей была густой и тяжёлой, как парной воздух перед грозой.
Назар и Ада уехали в наступающих сумерках, и осталось лишь облако пыли, медленно оседающее на разогретую за день землю у ворот.
Но в воздухе висело нечто большее, чем просто пыль — висело невысказанное, жгучее знание, которое теперь навсегда разделяло их всех.
Никто не проронил ни слова о том, что произошло во дворе.
Лина, бледная как полотно, молча убрала опрокинутое ведро и скрылась в тёмной прохладе клети.
Родители переглянулись — тревожный, вопросительный взгляд Лидии, угрюмое и понимающее молчание Пантелея.
Они видели, как дочь выбежала из двора, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами.
Видели и Ивана, застывшего у калитки с лицом, похожим на натянутую кожу на барабане.
Но спрашивать не стали. В самой осанке Лины, в её потупленном, избегающем взгляде читался такой стыд и такой ужас, что сердце сжималось, и слова застревали в горле.
Задавать вопросы — значило заставить её снова пережить это. А они боялись, что от прикосновения к этой ране она может рассыпаться, как пересохшая глина.
Только Иван знал.
Не потому что видел всё, а потому что прочёл историю в её широких, зелёных глазах, когда она пронеслась мимо него.
Он увидел в них не просто испуг, а глубочайшее унижение, животный страх и ожог от чужого, насильственного прикосновения.
Он понял всё без единого слова. И это понимание стало внутри него холодным, твёрдым камнем.
А Назар…
Назар вёл себя так, будто ничего не случилось.
Перед самым отъездом он был обаятелен и великодушен.
Обнял Пантелея, похлопал по плечу, называя «тестем».
Наклонился к Лидии, говоря: «Не скучайте, тёща, скоро снова нагрянем».
Потом подошёл к Аде, уже сидевшей в телеге, поправил ей платок с той самой небрежной, собственнической нежностью, от которой у Лины в горнице сжалось сердце.
И наконец, он подошёл к Лине.
Она стояла, прижавшись к косяку двери, стараясь стать невидимой.
Он остановился перед ней, и на его лице играла та же, спокойная, уверенная улыбка.
— Ну, сестрица, прощай, — сказал он громко, для всех.
И затем, наклонившись, обнял её. Это не было коротким, родственным объятием.
Он прижал её к своей груди сильно, почти жестоко, так что она на мгновение задохнулась, почувствовав грубую ткань его кафтана и запах — конский, дымный, мужской
. Его губы почти коснулись её виска, и он прошептал так тихо, что услышала только она:
— До скорого, дикарка моя.
Отпустил её так же внезапно, как и схватил.
Лина отшатнулась, спина её снова ударилась о косяк. В глазах потемнело.
А он уже поворачивался, махал рукой и легко вскакивал в телегу рядом с Адой.
Иван, стоявший в тени сарая, видел это.
Видел, как Лина замерла, будто её облили ледяной водой.
Видел, как её пальцы вцепились в складки платья.
Его собственная рука сжалась в кулак, но он не двинулся с места. Сейчас — не время. Но камень в его груди стал ещё тяжелее и холоднее.
В последующие дни Иван почти не отходил от их дома.
Беспокойство за Лину стало его постоянной тенью.
Он приходил на рассвете, будто по своим делам, но его глаза постоянно, с тревожной чуткостью сторожевого пса, скользили по околице, по дороге.
Он работал молча, но был настороже, каждым нервом чувствуя ту невидимую, липкую угрозу, что исходила от мельницы.
А угроза не заставила себя ждать. Через неделю, когда жара стояла уже по-настоящему летняя, и воздух над полем колыхался маревом, Назар приехал.
Не в гости. Будто случайно. Он был верхом на том же гнедом жеребце и появился на краю их поля, где Пантелей с Линой пололи молодую рожь.
Лина первой заметила всадника. Она выпрямилась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, и вдруг замерла.
Сердце упало и забилось где-то внизу, в животе, частой, болезненной дробью.
Она инстинктивно шагнула ближе к отцу.
Назар подъехал не спеша.
Он был в одной рубахе, засученной по локти, и казался хозяином не только мельницы, но и всей этой земли, всего горизонта.
— Отец ! — крикнул он Пантелею, соскальзывая с седла. — Жарко пашите! Небось, коня жалко, сами впряглись?
Он подошёл, поздоровался, завел разговор об урожае. Но всё это было ширмой.
Его тёмно-синие глаза, холодные и блестящие, как два куска речного льда, неотрывно держали Лину.
Он искал встречи наедине.
Искал взглядом.
Когда Пантелей на минуту отвернулся, чтобы поправить лямку, Назар сделал едва заметный шаг в её сторону.
Он не сказал ни слова. Он просто смотрел. Его взгляд скользнул по её загорелой шее, выбившимся из-под платка светлым прядям, остановился на её губах, сжатых в тонкую, белую ниточку, вонзился в её глаза.
Их глаза говорили вместо них.
Его взгляд говорил: «Я здесь. Я помню твои когти. Я пришёл за своим. Ты думала, спрячешься за отцовской спиной?» В нём была наглая, уверенная власть и обещание продолжения.
Её взгляд, огромных и зелёных глаз от ужаса, отвечал: «Отстань. Уйди. Я боюсь тебя».
Но была в ней и какая-то новая, хрупкая твёрдость.
Не вызов, а отчаянное сопротивление.
Она не опустила глаза первой. Она выдержала этот страшный, разоблачающий взгляд несколько секунд, пока в висках не застучала кровь. И в этом молчаливом поединке было больше слов, чем во всех их прошлых разговорах.
Пантелей обернулся, и Назар мгновенно, словно по щелчку, перевёл взгляд, снова став просто общительным зятем.
Но напряжение, как натянутая струна, осталось висеть в горячем, звенящем воздухе.
Перед тем как уехать, Назар будто случайно обронил, обращаясь больше к Лине, чем к отцу:
— Мельница — место людное. Всякий сброд шляется. А ты, сестрица, одна тут по лесам да полям ходишь… Береги себя. А то, не дай бог, что случится — кто поможет?
Это была не забота.
Это была откровенная угроза. Лина поняла.
Понял и Пантелей, хмуро глядевший всему уезжающему зятю.
Когда всадник скрылся за поворотом, в поле воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь гулом шмелей.
Иван, работавший на дальнем конце и видевший всю эту сцену, медленно подошёл.
Он не спрашивал. Он просто встал между Линой и той дорогой, куда уехал Назар, словно живой щит.
Он посмотрел на Пантелея, и в их мужском, понимающем взгляде было решено всё без слов.
Больше она не останется одна. Ни в поле, ни в лесу, ни у колодца.
Тень от мельницы протянула свои щупальца слишком далеко, и теперь им предстояло выстроить свою, невидимую стену.
А на горизонте, над лесом, уже клубились первые, тяжёлые и медленные тучи, предвещавшие не просто летнюю грозу, а нечто большее. Нечто неотвратимое.
. Продолжение следует...
Глава 6