Представьте: вы в лесном домике мечты, вдвоём, романтика.
Внезапно — гул мотора. Машина подъезжает вплотную. Дверь открывается — и выходит он. Человек в маске страшного зайца. Он не говорит ни слова. Просто смотрит в ваши окна. И вы понимаете: это уже не шутка.
Заяц в полночь
Дорога виляла между соснами, становясь всё уже и темнее. Фары выхватывали из черноты то белые стволы, то низкие лапы елей, то вдруг — пару жёлтых глаз, которые мгновенно гасли в чаще.
Элисон сидела, поджав ноги под себя, утопая в огромной клетчатой рубашке Мэнни. Пальцы нервно крутили тонкую цепочку на шее — подарок от него на годовщину.
— Уже скоро? — спросила она в который раз за последний час.
Мэнни улыбнулся краем губ, не отрывая глаз от дороги.
— Минут десять. Видишь, навигатор показывает — последний поворот после той сосны, которая как будто кланяется.
— Старуха с горбом, да?
— Она самая.
Элисон тихо хмыкнула, но смех вышел натянутым.
— Если мы сейчас заблудимся и будем до утра кружить по лесу — я официально объявлю этот день рождения провальным.
— Не заблудимся, — он протянул руку и накрыл её ладонь своей. — Я уверен. Домик — просто мечта. Ни души вокруг. Только мы, лес и тишина. Вот увидишь.
Она посмотрела на него: на знакомый профиль, чуть отросшую щетину, на то, как мягко светятся его глаза в отсвете приборной панели. Сердце сжалось от тепла.
— Ты сумасшедший романтик, — прошептала она.
— А ты поехала со мной в глушь на целую неделю. Значит, мы оба немного чокнутые.
Последний поворот.
Свет фар упёрся в аккуратный деревянный дом на краю поляны. Тёмные брёвна, огромные окна от пола до потолка, широкая терраса с перилами, увитыми сухими плетями дикого винограда. Всё именно так, как он описывал.
Элисон выдохнула:
— Мэнни… это невероятно.
Машина заглохла. Лесная тишина накрыла их сразу — густая, чуть влажная, пахнущая смолой, хвоей и далёкой черёмухой.
Они вошли. Внутри уже горел мягкий свет от нескольких ламп — владелец приезжал заранее. Запах дерева, лака, дров в камине. На столе — вино, два бокала, букет полевых цветов в старой стеклянной банке. Диван завален пледами, перед камином — мягкая шкура.
Элисон медленно обвела взглядом комнату, словно боялась спугнуть красоту.
— Господи, как ты узнал об этом доме?
— Хотел, чтобы ты вошла и сразу поняла — мы не зря ехали.
Она обняла его так крепко, что он чуть пошатнулся.
Ужинали при свечах. Смеялись. Целовались долго, лениво, как будто время остановилось только для них. Ровно в 00:00 Мэнни достал маленькую бархатную коробочку.
Он встал на одно колено — шутливо, но глаза были серьёзными.
— Элисон. С днём рождения, моя самая красивая, самая упрямая и самая моя девочка.
В коробочке лежала подвеска — полумесяц из белого золота с крошечным бриллиантом.
Элисон заплакала — тихо, счастливо, уткнувшись ему в шею.
— Она будет светить тебе ночью, — сказал он, застегивая замочек. — Даже когда меня нет рядом.
— Тогда ты всегда будешь рядом, — ответила она.
И в этот момент за окном послышался звук.
Сначала далёкий гул. Потом ближе. Хруст гравия под шинами. Свет фар медленно прополз по стене, осветив их лица.
Элисон замерла.
— Кто-то едет…
Мэнни нахмурился.
— Может, заблудились?
Фары погасли. Машина остановилась между соснами, метрах в пятнадцати от дома, почти растворившись в темноте.
Тишина стала невыносимо тяжёлой.
— Мэнни… мне почему-то страшно, — прошептала Элисон.
Он подошёл к окну, вглядываясь.
— Сиди здесь. Я сейчас посмотрю…
— Нет! — она вцепилась в его руку. — Не надо. Пожалуйста.
Они стояли и смотрели.
Дверь машины открылась.
Из неё вышел высокий мужчина в длинном тёмном пальто. На голове — маска. Белый заяц. Огромные чёрные глаза-пуговицы. Длинные уши, одно из которых было чуть надорвано. Рот растянут в жуткой, неживой улыбке.
Элисон коротко вскрикнула и зажала рот ладонью.
Мужчина стоял неподвижно несколько секунд. Потом медленно поднял руку — словно приветствуя. Или прощаясь.
И пошёл к дому.
Мэнни схватил телефон — связи не было.
— Элисон, на кухню. Там задняя дверь. Если что — бежим в лес. Поняла?
Она кивнула, глаза полные ужаса.
Мужчина приближался. В правой руке что-то металлически блеснуло — длинное, острое.
Элисон задрожала сильнее.
— Мэнни… он идёт прямо к нам…
Мэнни заслонял её собой.
— Я тебя защищу. Не бойся.
Три медленных удара в стекло.
Тук.
Тук.
Тук.
Маска зайца прижалась к окну — прямо напротив их лиц.
Голос был низкий, надтреснутый, но слова звучали отчётливо и громко:
— С днём рождения… Элисон.
Элисон почувствовала, как кровь отхлынула от пальцев.
Потому что голос… голос был знакомый. Очень знакомый.
Элисон вдруг перестала дрожать.
Она медленно подняла голову и посмотрела на Мэнни. В её глазах не было страха. Только глубокое, старое, почти забытое чувство вины.
Человек в маске медленно снял её.
Под маской оказалось лицо мужчины лет тридцати. Бледное, с глубокими тенями под глазами. Редкие волосы, нервный тик в уголке рта. Элисон узнала его мгновенно.
Тим.
Тимоти Кроуфорд.
Тот странный, вечно сидящий в углу парень из её класса.
В памяти всплыли давно забытые события.
Второй класс. Новогодний утренник. Он был зайчиком. Самым маленьким зайчиком в костюме с длинными розовыми ушами и пушистым хвостом.
Элисон сидела в первом ряду. Когда Тим вышел на сцену и начал читать стих, у него от страха и волнения случился конфуз — тёплая струйка побежала по ноге, прямо на деревянный пол сцены.
Мало кто смотрел на странного Тима. Но потом Элисон — громко, на весь актовый зал, закричала:
— Ой, смотрите! Зайчик наделал в штаны!
Смех взорвался, как хлопушка. Дети хохотали, показывали пальцами. Учителя пытались утихомирить, но было поздно. Тим стоял посреди сцены, в луже, в своём глупом костюме, и плакал. Тихо, беззвучно, пока слёзы не стали литься на розовые уши.
После того случая его дразнили до самого выпуска. Мокрый зайчик. Никто не хотел с ним дружить. Никто не садился рядом. Он закончил школу одиноким, незаметным, с вечным ощущением, что весь мир смотрит на него и смеётся.
А Элисон… Элисон забыла.
Она забыла через месяц. Через год — точно. Для неё это был просто смешной случай из детства. Один из сотен.
Но не для него.
Тим всю жизнь нёс эту рану. Искал её в соцсетях. Следил за её постами. Видел, как она счастлива. Как встретила Мэнни. Как они целуются на фотографиях. Как она улыбается — так же открыто и безжалостно, как в семь лет.
Он долго планировал. Нашёл этот домик. Узнал, когда у неё день рождения. Купил маску — старался найти точную копию того костюма, который он носил тогда. Но только теперь уши были надорваны — как будто кто-то дёргал их много лет.
Он хотел, чтобы она вспомнила.
Чтобы она поняла.
Чтобы она испугалась так же, как он испугался тогда, на сцене, под сотней глаз.
Тим стоял у окна и смотрел на неё. В его руке был длинный кухонный нож — Элисон и думать боялась для чего. Но он был для того, чтобы напугать. Чтобы она почувствовала хоть часть того унижения.
— Ты помнишь, Элисон? — голос его дрожал. — Помнишь зайчика? Помнишь, как ты крикнула на весь зал?
Элисон прижалась к Мэнни. Губы её шевелились, но звука не было.
Мэнни шагнул вперёд, загораживая её.
— Уходи. Сейчас же. Или я вызову полицию.
Тим усмехнулся — криво, больно.
— Связи здесь нет. Я проверял. Как и ты, наверное.
Он постучал ножом по стеклу — тихо, почти ласково.
— Я не хочу тебе навредить, Элисон. Я хочу, чтобы ты запомнила. Мне бы так хотелось, чтобы хоть раз в жизни ты почувствовала, каково это — когда все смеются над тобой, а ты ничего не можешь сделать!
Элисон наконец выдавила:
— Тим… я… я была ребёнком. Мне было семь лет. Я не хотела…
— А мне тоже было семь, — перебил он. Голос сорвался. — И мне потом было семнадцать. И двадцать семь. И каждый раз, когда я закрывал глаза, я слышал твой голос. Зайчик описался. Ты живешь счастливой жизнью, а я...
Он сделал шаг ближе к двери.
Мэнни схватил с камина тяжёлую чугунную кочергу.
— Ещё один шаг — и я за себя не ручаюсь.
Тим остановился.
Посмотрел на Элисон долгим, пустым взглядом.
— Я просто хотел, чтобы ты вспомнила, — тихо сказал он. — Чтобы ты хоть раз проснулась ночью от этого воспоминания. Как я просыпался всю жизнь.
Он развернулся. Медленно пошёл обратно к машине.
На полпути остановился. Обернулся.
— С днём рождения, Элисон.
Машина завелась. Фары вспыхнули. Красные габаритные огни медленно растворились в темноте между сосен.
В доме наступила тишина.
Элисон опустилась на пол, обхватив колени руками. Она плакала так, как плачут взрослые, когда понимают, что детская жестокость может жить десятилетиями.
Мэнни сел рядом, обнял её.
— Он ушёл, — прошептал он. — Всё закончилось.
Но Элисон знала, что это неправда. Некоторые вещи не заканчиваются никогда.
Подвеска-полумесяц на шее хоть и была красивой, — но теперь стала какой-то холодной, немного чужой.
А в лесу, где-то далеко, между деревьями, всё ещё шелестел тихий, надломленный голос:
«Зайчик описался…»