Иногда мне кажется, что наш город тоже пьян. Воздух тяжёлый, с привкусом гари и машинного масла, в окнах напротив всю ночь тускло горят лампочки, как усталые глаза. Я утром иду в банк мимо серых цехов, мимо шиномонтажей и дешёвых столовых, и каждый раз думаю: как же я сюда вжилась, как будто так и надо — жить среди копоти и щёлканья турникетов.
Я неплохо разбираюсь в чужих деньгах. Целый день смотрю на обороты по счетам, на чужие ошибки, на их осторожность и жадность. Числа у меня в голове складываются в аккуратные таблицы, только вот своей жизни эта аккуратность почти не касается. Дома меня ждёт Сергей.
Когда-то он был главным красавцем нашего городского театра. Голос, пластика, этот лёгкий, чуть ленивый смех. Я помню, как в первый раз увидела его на сцене: он стоял под жёлтым светом софитов, расстёгивал ворот рубашки и говорил текст так, будто просто дышал. Потом мы сидели в маленьком кафе рядом с театром, он рассказывал о Чехове, о своих ролях, а я ловила каждое слово, как девчонка.
Теперь по вечерам я открываю дверь и первым делом в нос бьёт терпкий, тяжёлый запах застоявшегося тела и дешёвого одеколона, которым он щедро поливает рубашку, стараясь перебить другое амбре. В коридоре кроссовки, брошенные как попало, пустые пластиковые бутылки из‑под газировки, где‑то глухо гремит включённый телевизор. А на диване — он, с припухшим лицом, с потухшими глазами, в тех же штанах, в которых спит и живёт неделями.
«Анька, ты пришла…» — тянет он, вылезая навстречу. Я уже на слух отличаю: сегодня он просто уставший или опять вернулся под утро из своих любимых заведений, где до рассвета хохочут и стучат стаканами.
Моя банковская карта живёт у меня в кошельке, но Сергей почему‑то уверен, что она живёт ещё и в его мечтах о лёгкой жизни. Сначала он «одолжил на пару дней» — дочь заболела у его приятеля, надо было скинуться на лекарства. Потом выяснилось, что лекарствами в тех местах даже не пахло: я увидела в выписке за один вечер целую россыпь сумм в каких‑то подвальных забегаловках. Тогда я поверила в его сказку, что это «случайно, ребята расплачивались чужими картами, перепутали».
Я покрывала его перед банком, брала на себя комиссии и штрафы, перекидывала деньги с накопительного счёта, чтобы не вылезать в минус. Всю дорогу до работы мучительно считала в голове: хватит ли до конца месяца, если снова что‑то вылезет. А по вечерам слушала его клятвы, что он «всё понял», «завязал с этой компанией», «займётся делом». Он касался моей руки, смотрел тем самым сцепленным взглядом — наполовину из старых ролей, наполовину из нынешней зависимости от чужих кошельков, — и я верила. И одновременно боялась этого странного ощущения: я тону в долговой яме, вырытой не мной.
Последняя его выходка застала меня врасплох. В тот день в банк приехали важные клиенты из другого города, начальство ходило будто на цыпочках. Я стояла на кассе, собираясь оплатить заказ обеда для всех — мы заранее договорились, что я заплачу своей картой, а потом мне переведут. Карта в руках тёплая от пальцев, я привычно набираю пароль, улыбаюсь коллегам. И вдруг на экране выскакивает сухая надпись о том, что операция отклонена.
В этот момент стало слышно, как гудит кондиционер, как кто‑то в углу ковыряется в степлере. Девушка‑кассир подняла на меня глаза: «Может, попробуем ещё раз?» За спиной кто‑то из коллег неловко кашлянул. Один из клиентов, плотный мужчина в дорогом костюме, усмехнулся: «У банковских работников, глядишь, тоже свои трудности». Снова отказ. Щёки вспыхнули, ладони вспотели. Пришлось доставать другую карту, ту, маленький запас на чёрный день. Она сработала. Но холод внутри уже не уходил.
В служебном туалете я закрылась в кабинке, дрожащими пальцами открыла приложение банка. И увидела: за ночь — сплошная лента списаний. Дешёвые закусочные, ночные заведения, какой‑то ломбард. Там отдельной строкой — проданные украшения, которые я купила ему когда‑то на премьеры: запонки, цепочка. Я даже помню, как он тогда сказал: «Ты что, с ума сошла, такие деньги? Я этого не достоин». Оказалось, достоин — сдать за копейки.
Домой я шла как по вязкой грязи. Ключ с трудом провернулся в замке. В коридоре — его ботинки, на кухне — смятая пачка сухариков, кислый запах несвежей еды. Сергей спал, раскинувшись на диване, во сне что‑то жалобно бормотал. На столе — горсть чеков, скомканных и расправленных, как будто он пытался их спрятать, а потом забыл. Я разложила их в ряд, как веер: одни и те же забегаловки, тот же ломбард.
Разговор с родителями на следующий день стал отдельной пыткой. Мама слушала молча, потом сняла очки, устало потерла переносицу и произнесла:
— Аня, ты в своём уме? Ты взрослая женщина, у тебя такая ответственная работа, а живёшь с человеком, который тянет тебя на дно.
Отец, как всегда, не подбирал слов:
— Выкидывай его. На улицу. Сегодня же. Не сделаешь — сама виновата будешь, когда останешься ни с чем.
Я слушала их и чувствовала себя девочкой, которая опять получает двойку по поведению. Только теперь ставки другие: не дневник, а моя жизнь.
На работе начальник зашёл в мой кабинет ближе к вечеру. Присел на край стола, аккуратно, даже мягко сказал:
— Анна, я не лезу в чужие дела, но… понимаете, у нас сфера такая. Репутация, надёжность. Когда у сотрудника начинаются странные движения по счёту, это вызывает вопросы. Не хотелось бы, чтобы к вам был подорвано доверие.
Слово «ненадёжность», прозвучавшее по отношению ко мне, заело, как ржавый гвоздь. Я вернулась домой уже с заранее застывшим в груди решением.
Сергей сидел на кухне, мял в руках кружку с остывшим чаем. Вид у него был помятый, но трезвый, насколько я могла судить. Я молча выложила перед ним пачку чеков.
— Это что? — он попытался улыбнуться.
— Ты прекрасно знаешь, что это. — голос сорвался, но я взяла себя в руки. — Слушай меня внимательно. Если ты ещё хоть раз возьмёшь мою карту, если снова полезешь в мои деньги ради своих ночных загулов и весёлых компаний, я напишу заявление в полицию. Понял? Не буду отговаривать, не буду забирать, не буду бегать по кабинетам. Поедешь в места не столь отдалённые и будешь там развлекать сокамерников, а не меня.
Он побледнел, пальцы побелели на ручке кружки.
— Ань, ну ты что… Я… Я всё осознал. Это был край. Больше не будет, клянусь.
Он говорил долго. Обещал пойти на собрания людей с похожими проблемами, искать роли хоть в любительских труппах, подрабатывать где угодно. И на удивление — не только говорил. В ближайшие недели я впервые увидела его утром бодрым, хоть и помятым. Он уходил рано на какие‑то встречи, приносил домой шуршащие листки — то афиши маленького театра, то объявления о подработке. Возвращался уставший, но с ясными глазами. Иногда приносил мне цветы — маленький, скромный букетик хризантем из перехода. Я ловила себя на том, что снова верю. Сердце, предатель, всегда тянулось к тому самому Сергею со сцены, а не к человеку, который роется в моём кошельке ночами.
Он действительно записался в группу поддержки. Пару раз я слышала, как он говорит кому‑то по телефону:
— Да, держусь. Нет, не срывался. Сегодня будет первая пробная встреча в театре, представляешь?
В тот день, когда у него сорвалась эта самая репетиция, он вернулся злой и молчаливый. Бросил на стул рюкзак, прошёл мимо меня, не глядя, сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Что случилось?
— Ничего. — Отрезал он. — Режиссёр нашёл другого. Я опоздал на десять минут, вот и всё.
Вечером ему звонили старые приятели. Громкие голоса через трубку, смех, какие‑то шутки.
— Да ну вас, — буркнул он. — Я завязал.
Но я слышала эту нотку: он и сам себе не верит до конца.
Напряжение в доме росло, как будто стены пропитывались этим электричеством. Он стал чаще ходить по квартире, не находя себе места, то включал музыку, то резко выключал, то часами молча смотрел в одну точку. А я ловила себя на том, что любуюсь тишиной, как хрупкой вазой: вот сейчас кто‑то нечаянно толкнёт — и всё разбрызгается.
Предчувствие беды пришло внезапно, как запах гари из окна. Я поняла: одних разговоров и угроз мало. Вечером, пока Сергей был на очередной встрече со своей группой поддержки, я установила на телефон подробные оповещения по всем движениям по карте. Каждое списание, каждая попытка — всё теперь должно было приходить мне мгновенно. На верхней полке в коридоре, между коробками с обувью, я спрятала маленькую камеру, на которую копила ещё со времён прошлых скандалов. Подключила её к дому, проверила: видно входную дверь, полку с моим кошельком, половину кухни.
Кроме того, я пересмотрела старые переписки с Сергеем. Его признания: «Да, я взял твою карту тогда, извини». Его угрозы в очередном приступе злости: «Да кому ты нужна, кроме меня, со своими деньгами?» Сохранила всё в отдельную папку, сделала копию. Смешно, но моя любовь вдруг вооружилась не только слезами, но и доказательствами.
В ту ночь всё случилось тихо. Мы легли рано: он — отвернувшись к стене, я — с телефоном в руках. Двор за окном шумел: где‑то хлопали дверцы машин, подъезжали и отъезжали редкие автомобили, кто‑то громко смеялся. Я долго не могла уснуть, прислушиваясь к его дыханию. Оно постепенно стало ровным, тяжёлым. Я потянулась к выключателю, погасила свет.
Проснулась от еле слышного шороха. В комнате было темно, только из коридора полоской светила ночник. Сергей лежал рядом, но подушка была чуть тёплой, будто он только что вернулся на неё. Телефон в моей руке завибрировал. Окошко сообщения высветилось прямо во тьме: «Оплата, такая‑то сумма, такое‑то заведение». Сердце ухнуло вниз. Через секунду ещё одно сообщение. И ещё.
Я выскользнула из постели, босые ноги шуршали по холодному линолеуму. В коридоре кошелёк лежал не так, как я оставляла, уголком вывернут наружу. Карты не было. На кухонном столе — его записка, наспех: «Срочно уехал, вернусь к утру. Не волнуйся».
Телефон снова завибрировал. Новое списание — служба машин, потом — какая‑то забегаловка, ещё и ещё. Суммы складывались в тугой, болезненный клубок, равный нескольким моим зарплатам. Счёт уходил в глубочайший минус. Я почувствовала, как подкашиваются колени, села прямо на табурет.
Открыла приложение с камерой. На экране — запись: Сергей крадётся по коридору, поглядывает на дверь спальни, аккуратно вытаскивает из моего кошелька карту, задерживает её в пальцах, как будто борется с собой. Потом резко выдыхает, засовывает в карман и исчезает за дверью. Дверь мягко щёлкает. Всё.
Я сидела на кухне, держа телефон обеими руками. Номер полиции уже был набран, оставалось лишь нажать на зелёную трубку. Внутри меня стояли друг против друга две Анны: одна, уставшая, загнанная, вспоминающая унижение у кассы, разговор с родителями, намёки начальства. Другая — та, которая когда‑то влюбилась в мужчину под жёлтым светом софитов, которая недавно вновь видела его с цветами и ясными глазами.
Телефон тяжёлел в ладони, как камень. Палец завис над кнопкой вызова. В это мгновение в коридоре тонко щёлкнула батарея, за окном проехала машина, замигали огни. Я смотрела на экран, на строку «вызов», и никак не могла решить: в который раз простить… или, наконец, выполнить угрозу.
Я так и не нажала. Телефон погас, палец онемел, а я сидела на кухне до самого рассвета, слушая, как в батареях перекатывается вода и как изредка лает во дворе чужая собака. Глаза резало от света ночника, во рту стоял вкус железа — то ли от прикушенной губы, то ли от страха.
Сергей вернулся под утро. Дверь раскрылась рывком, в прихожую ввалился с чужим запахом ночной улицы — мокрый асфальт, табачный дым, пыль. Куртка разодрана на плече, на брови запёкшаяся кровь, на костяшках рук содранная кожа. Глаза мутные, злые и в то же время пустые.
— Ты где был? — голос сорвался на шёпот.
Он махнул рукой, задел вешалку, та жалобно звякнула вешалками.
— Отстань, Ань. Всё нормально. Разберусь.
Я чувствовала, как в груди что‑то ломается: ещё один раз "разберусь". Я украдкой посмотрела на карман его джинсов, угадывая там прямоугольник моей карты. Ничего не сказала. Просто прошла мимо, в спальню, закрыла за собой дверь и сжала в ладони телефон, как спасательный круг.
Через час в дверь позвонили. Звонок короткий, деловой. Я, всё ещё в ночной футболке, с липкими от недосыпа веками, открыла и увидела участкового. На нём пахло улицей и дешёвыми духами, бумажная папка подмышкой, на шапке — иней.
— Анна Викторовна? — уточнил он. — По поводу ночного происшествия. В одном заведении, недалеко отсюда, порча имущества, потасовка. Фамилия вашего… — он заглянул в листок, — Сергея фигурирует. И вот ещё. — Он поднял глаза. — Оплата ущерба с вашей карты. Придётся проехать, дать объяснения. Пока это выглядит как минимум странно.
Слово "странно" ударило сильнее, чем "потасовка". Я вдруг увидела себя не жертвой, а чьей‑то тенью в чужом деле. Смущённой, виноватой, как тогда у кассы. Мой страх за него неожиданно столкнулся с животным страхом за себя.
Я закрыла дверь, прислонилась к ней лбом. В коридоре, как немой свидетель, торчала камера на полке. На кухне лежал кошелёк с распахнутым пустым отделением. В телефоне мигали сообщения банка, как сигнальные огни.
Я включила чайник, чтобы хоть чем‑то заполнить звенящую тишину. Шум кипящей воды, запах старого чая, скрип табурета — всё было таким обыденным, что от этого становилось только страшнее. Потом я достала из ящика распечатки операций, открыла папку с сохранёнными переписками, пролистала запись с камеры. Каждый кадр был как пощёчина самой себе: вот он берёт карту "на минутку", вот обещает вернуть "как только", вот признаётся, а я снова прощаю.
Когда я сидела в коридоре отделения, пластиковый стул неприятно холодил через тонкие колготки. Пахло хлоркой и чьими‑то крепкими духами, в дальнем углу ребёнок ныл монотонно, уткнувшись лицом в куртку матери. У меня тряслись руки, и я дважды роняла ручку. Один раз просто расплакалась посреди фразы, и дежурная женщина в форме молча пододвинула ко мне стакан воды.
— Вы уверены? — спросил следователь, когда я, наконец, поставила подпись под заявлением о том, что Сергей систематически брал мои деньги без спроса. — Понимаете, чем это может закончиться?
Я кивнула. На бумаге расплывалось чернильное "да", а внутри меня звучало тихое, но твёрдое "нет". Нет — ещё одному кругу. Нет — вечному "потерпи, всё наладится". Нет — себе прежней.
Следствие и суд растянулись на долгие месяцы. Сергей то смотрел на меня из‑под опущенных ресниц с обидой, то ловил взгляд и криво усмехался, будто мы всё равно в одной команде. Его адвокат горячо говорил о "болезненной склонности", о том, что он "талантливый человек, просто заблудившийся". Старые товарищи приносили характеристики: "добрый", "отзывчивый", "всегда выручал". Мои родители шептали в трубку: "Ань, ну это же тюрьма, ты понимаешь? Может, заберёшь заявление? Он же всё‑таки…"
Я понимала. Каждую ночь перед заседанием я почти соглашалась. А утром вспоминала, как стояла у банкомата с пустым счётом, как залезала в мамины сбережения, как слушала его обещания, держа в руках просроченные квитанции. И шла в суд.
В один из дней мне дали слово. Зал пах пылью, старыми папками и чем‑то кислым — наверное, переживаниями десятков людей, прошедших через эти стены. Я встала, пальцы впились в край скамьи.
— Я не хочу для него зла, — услышала я свой голос. — Но я больше не могу жить так. Я много раз говорила "ещё раз — и я уйду", "ещё раз — и я напишу заявление". Сейчас я выполняю своё слово. Не потому что ненавижу его, а потому что люблю себя и свою жизнь не меньше, чем его.
Когда судья оглашал приговор, во мне уже не было ни торжества, ни облегчения. Слова о реальном сроке, о колонии общего режима, о сумме ущерба звучали как гул за стеной. Я услышала только своё внутреннее: "Это случилось. Я сделала это". И его быстрый взгляд — смесь ужаса, упрёка и… какого‑то странного уважения.
Он уехал в так называемые места не столь отдалённые, о которых я раньше слышала только в шутках. Теперь каждая такая шутка отзывалась у меня в груди камнем. Потом до меня стали доходить редкие вести: Сергей участвует в самодеятельности, рассказывает истории, разыгрывает сценки, поёт. Развлекает тех, с кем делит камеру. Мою же квартиру теперь наполняла только машина за окном да стук моих собственных шагов.
Я осталась один на один с тишиной. С испорченной платёжной историей, с начальством, которое косо смотрело на моё "весёлое прошлое", с родителями, которые то жалели меня, то ненавязчиво спрашивали: "Ну что, довольна?" Мне пришлось сменить работу, объяснить банку ситуацию, ставить на телефоне напоминания о каждом платеже. Я снова училась считать пусть небольшие, но свои честные деньги.
Самое тяжёлое было не это. Самое тяжёлое — выдержать взгляд в зеркале. Я долго чувствовала себя человеком, который нажал на рычаг и отправил кого‑то в пропасть. Я пошла к психологу, впервые в жизни. В кабинете пахло кофе и бумагой, тихие часы отмеряли минуты. Я говорила, плакала, злилась. С подругами мы гуляли по набережной, и я вслух училась произносить: "Я имею право сказать нет. Я не обязана спасать ценой себя".
Письма от Сергея приходили неровно. В одних он обвинял: "Если бы не ты, меня бы не посадили". В других благодарил: "Может, только так меня и можно было остановить". Писал, как тяжело там, как он впервые по‑настоящему остаётся один со своими мыслями. Как участвует в восстановительной программе, как слушает рассказы других и узнаёт в них себя.
Время шло. Когда мне позвонили и сказали, что его освободили досрочно, я долго смотрела на трубку, как когда‑то на кнопку вызова. А через пару недель он сам нашёл меня.
Мы встретились в парке, где когда‑то мечтали о даче, о детях, о совместных путешествиях. Осенние листья шуршали под ногами, пахло сырой землёй и дымком от чьих‑то дачных костров где‑то далеко. Он стал другим — как будто осунулся, но в глазах появилась трезвая, тяжёлая ясность.
— Спасибо, что пришла, — сказал он. — Я многое там понял. Не стану просить прощения, ты и так сделала для меня больше, чем кто‑либо. Но я… — он запнулся, — я всё равно люблю тебя. Давай попробуем ещё раз. Только по‑другому. Я не обещаю быть идеальным, но хотя бы честным. Я понимаю, что ты можешь отказаться. Но я должен был сказать.
Я слушала и чувствовала, как по лицу бегает холодный ветер, сушит слёзы в уголках глаз. Когда‑то я мечтала услышать от него именно эти слова. Но теперь между нами стояли годы, протоколы, решётки, бессонные ночи и моя новая жизнь.
— Серёжа, — произнесла я мягко. — Я рада, что ты жив, что ты понял что‑то важное. И я правда хочу, чтобы у тебя всё получилось. Но возвращаться туда, откуда мы оба так тяжело выбрались, я не могу. Моё "нет" в суде было не только тебе. Оно было всему, что меня разрушало. В том числе и нашей прошлой жизни. Я не хочу снова там оказаться.
Он молча кивнул. В его глазах мелькнула боль, но не удивление. Он, кажется, и правда был готов к такому ответу.
— Тогда… — он вздохнул. — Тогда спасибо. За всё. Даже за то, что больно.
Мы попрощались как чужие: короткое рукопожатие, вежливый кивок. Он пошёл в одну сторону аллеи, я — в другую. Листья шуршали одинаково под нашими ногами, но пути уже разошлись.
Возвращаясь домой, я поймала себя на том, что мне не страшно закрывать за собой дверь. Не страшно слышать тишину. Я больше не жду, что ночью кто‑то вытащит из кошелька мою карту, не жду звонка участкового и не живу в ожидании очередного "последнего раза".
Моя угроза, брошенная когда‑то в отчаянии — "если ещё раз возьмёшь мою карту, поедешь развлекать сокамерников" — исполнилась буквально. Это было жестоко. Но именно через эту жестокость мы оба получили шанс на другую, более честную жизнь. Каждый — свою.
И самая большая моя победа была не в том, что его наказали, а в том, что я впервые в жизни не отступила от своего слова.