Свекровь вошла так, будто не в нашу тесную кухню в панельной многоэтажке, а в парадный зал какого‑нибудь дворца. Сняла платок, огляделась хищным взглядом, остановилась на пустом столе с клеёнкой в жёлтых подсолнухах и вздохнула так, будто увидела разруху после войны.
— У Верки, между прочим, зять при деньгах, — начала она без разогрева. — Накрывают такие столы, что соседи пуза надрывают от зависти. А у нас что? Печаль и голые стены. Ты должна накрыть такую поляну, чтобы все лопнули от зависти, слышишь? Чтобы язык проглотили!
Слово «должна» упало на меня, как крышка от старой чугунной кастрюли: тяжело, ржаво, не спросив. Я машинально вытерла руки о фартук, хотя и так были сухие, и посмотрела на наш холодильник. На дверце — магниты с морем, где мы ни разу не были, рисунок дочери подруги и маленький листок: «Осталось пятнадцать тысяч до получки, не трогать». Я сама написала, своим почерком, будто хотела убедить не только мужа, но и себя.
— Мам, — осторожно сказала я, — у нас до получки всего пятнадцать тысяч. Если я «поляну» накрою, как ты говоришь, мы потом месяц на чём жить будем?
Она отмахнулась, как от назойливой мухи.
— Не позорь меня. Верка уже звонит, хвастается: «Мы, говорит, красную рыбу берём килограммами, торты заказываем, горячее в две смены подают». А у меня что? Сын как голодранец, жена его экономит на каждом листе салата. Ты мать мужа уважаешь или нет?
Из комнаты донёсся глухой треск выстрелов — муж снова играл. У него наушники, вечное «я сейчас догружусь и приду», а придёт — уткнётся в телефон. Для него война где‑то там, на экране, а у меня она тут, в кухне, где каждый рубль — как солдат: если положишь не туда, вся армия рухнет.
— Слышишь, Сашка? — свекровь крикнула в сторону комнаты. — Скажи своей, что надо людей по‑человечески встретить!
Ответа не было. Только короткая очередь выстрелов и его сдавленное: «Да ну, опять!..» — уже не нам, а своим экранным врагам.
Я почувствовала, как злость медленно, вязко поднимается где‑то из живота. На свекровь — за её бесконечные сравнения с Веркой. На мужа — за то, что проще спрятаться в игре, чем выйти и сказать матери: «Хватит». На себя — за то, что в который раз готова сорваться в магазин, набрать продуктов «чтобы не стыдно было», а потом две недели смотреть на голые полки холодильника.
Я представила эту самую «поляну»: селёдка под шубой с дешёвым майонезом, тазик оливье, в котором колбасы больше, чем всего остального, горка жареной картошки, курица, размороженная из самых недорогих… Мы действительно можем это себе позволить. Ровно один раз. Ценой того, что в конце месяца будем доедать пустой чай с хлебом.
В ушах зашумело. Я села на табуретку, уткнулась взглядом в стол. На клеёнке между подсолнухами темнело пятно от горячего чайника, который я поставила сюда, когда мы делили последние пачки макарон. Тогда свекровь ещё говорила: «Ничего, потерпите, главное — мама сытая будет, когда в гости придёт». И вот, мама приехала. Снова сытая. Снова с Веркой наперевес, как с боевым знамёнем.
— Я не знаю, как, — выдохнула я. — У нас нет лишних денег.
— Деньги найдутся, если захотеть, — назидательно сказала она. — Можно у кого‑нибудь попросить, можно отложить на потом. Ты слишком считаешь. Женщина должна уметь сделать так, чтобы стол ломился. Тогда и уважать будут. А то у Верки уже второй внук на подходе, зять машину новую взял, а у моего сына что? Стол пустой. Люди смеяться будут.
Люди. Эти мифические «люди», которые якобы сидят в голове у свекрови и ведут тетрадку, у кого сколько салатов. На самом деле это была только она сама. Она и Верка, вечно мнущаяся рядом, но с гордым блеском в глазах, когда речь заходит о её зяте.
Я проводила свекровь до двери — она поехала «по делам», но я знала: на самом деле — звонить Верке и докладывать, что «у нас тут пока бедненько, но я её построю». Когда дверь за ней захлопнулась, в квартире стало тихо. Лишь гудел холодильник да тикали часы, отмеряя время до её торжества.
Я зашла к мужу. Он сидел, сгорбившись, в мерцающем синеватым светом полумраке. Пальцы бегали по клавишам, на экране кто‑то кого‑то спасал.
— Саня, — тихо сказала я. — Твоя мама хочет праздник. Такой, чтобы все «лопнули от зависти».
— Угу… — отозвался он, не отрываясь. — Потом поговорим? Я тут почти дошёл до конца.
Почти дошёл до конца. А мы почти дошли до конца денег. Я постояла ещё немного, потом закрыла дверь и вернулась на кухню.
Внутри что‑то щёлкнуло. Сейчас я должна была бы схватить сумку, список, побежать по магазинам, ловить скидки, выкручиваться. Отодрать от холодильника листок с «не трогать» и сделать вид, что ничего не было. Но вдруг мне стало так обидно, так горько, что захотелось не угощать — а встряхнуть их всех.
Если так важно накрыть «поляну зависти» — хорошо. Я накрою. Только не тем, чего они ждут.
Я открыла нижний ящик стола. Там, под старой газетой, лежали документы: наш свидетельство о браке, диплом мужа с красной корочкой — тот самый, о котором он не любит вспоминать, потому что после него вместо карьеры выбрал бесконечные игры. Мои потрёпанные грамоты за какие‑то школьные конкурсы, которые я по привычке хранила. Я достала всё это и разложила по столу. Бумага шуршала, как сухие листья.
Потом включила печатающую машину. Она загудела, пискнула, и по комнате пополз горьковатый запах свежей краски. Вместо запаха жареного мяса — запах бумаги, вместо шкворчания масла — мерный цокот механизма. Я села и стала печатать.
Сначала — аккуратный лист с заголовком: «Меню нашей будущей жизни». Я переписала туда курсы, на которые мечтала записаться, подработки, о которых говорили с мужем по ночам, когда он ещё верил, что всё можно изменить. «Совместный проект», «собственная небольшая мастерская», «летний отдых у моря без долгов» — каждое слово было как кость, которую я вытаскиваю из горла у нашей сегодняшней бедности.
Потом я набрала подробную анкету мужа: все его умения, все места, где он работал, всё, что мог бы… если бы вышел из своей комнаты не только к холодильнику. Распечатала, вложила в прозрачный файл, как самое дорогое блюдо под крышкой.
На отдельном листе большими буквами написала: «Сын, который не голодранец, а хозяин». Под этим хотела дописать: «Зависит не от количества салатов на столе». Но сдержалась.
Я раскладывала по столу тарелки, те самые, праздничные, с золотой каёмкой, которые обычно доставались раз в год. На каждую ставила маленькую табличку. «Квартира без долгов». «Спокойные нервы». «Отдых на море, а не у плиты». И главное: «Тут могло лежать наше завтра, но вы съели бы его сегодня».
К кухонной лампочке слетелась мелкая мошкара, и её тени бегали по моим надписям, как качающиеся на ветру флаги. Кухня превратилась в странный офис: бумага, папки, пустые тарелки, блеск стекла вместо блеска жирной корочки.
К часу икс всё было готово. Я сменяла клеёнку на белую скатерть, выгладила её ладонями, выставила всё, как на настоящем богатом застолье. Только вместо нарезки — файлы, вместо салатов — распечатки. Ложки и вилки лежали по всем правилам, бокалы сверкали чистотой. Холодильник молчал, почти пустой, но стол выглядел… громко. Смело.
Звонок в дверь прозвенел резким колокольчиком. Я вздрогнула. Свекровь, соседи, Верка с тем самым зятем, который «при деньгах», — все пришли смотреть, кто у кого лопнет от зависти. В прихожей зашуршали пакеты, загудели голоса.
— Ну, где тут наша хозяйка? — громко объявила свекровь, стягивая сапоги. — Сейчас посмотрим, как вы меня удивите…
Муж до последнего сидел в комнате. Я слышала, как у него там заверещал ещё один электронный взрыв, как он ворчливо снял наушники. Гости уже прошли на кухню, но я ждала его. Мне было важно увидеть именно его лицо.
— Саш, иди уже, — крикнула свекровь. — Стол‑то твоя жена обещала…
Он вышел, потирая шею, моргая от яркого света в коридоре. Переступил порог кухни — и застыл. На идеально сервированном столе вместо привычных блюд лежали документы, папки, аккуратно разложенные листы с надписями. На каждой пустой тарелке — маленькая табличка: «Тут могло лежать наше завтра, но вы съели бы его сегодня».
Воздух в кухне стал густым, как кисель. Муж смотрел на стол, потом на меня. Свекровь тяжело сопела, не понимая, где селёдка под шубой. Верка растерянно улыбалась, прижимаясь к своему сыту похожему зятю.
И в эту секунду я поняла: назад дороги нет.
— Это что за… бумажки? — первой заговорила свекровь. Голос у неё стал резким, как нож по тарелке. — Я просила накрыть стол, а не устроить собрание жильцов!
Она потянулась к ближайшей табличке, прочитала вслух, спотыкаясь:
— «Тут могло лежать наше завтра, но вы съели бы его сегодня».
Фыркнула так, будто укусила лимон.
— Это что, шутка такая? Саша, скажи ей!
Муж молчал. Он всё ещё стоял в дверях, словно его пригвоздили. Я видела, как у него по шее прошла жила: то ли злость, то ли стыд.
— Это и есть наш стол, — я заставила себя говорить спокойно. Голос всё равно дрогнул. — Всё, что у нас есть по‑настоящему ценного. Наши умения, наши планы, наши пятнадцать тысяч до получки, которые я не собираюсь спускать за один вечер ради чьей‑то зависти.
На мгновение стало так тихо, что было слышно, как в коридоре капает из куртки Веркиного мужа растаявший снег.
— Ты совсем… того? — свекровь покрутила пальцем у виска. — Люди пришли! Верка с мужем, соседи… А у тебя на тарелках бумага! Срам на весь дом. Сын мой, выходит, голодранец? Не стыдно?
Слово «голодранец» ударило, как пощёчина. Я даже шагнула назад.
— Голодранец, — я выговорила медленно, — это не тот, у кого мало денег. Это тот, кто готов сжечь своё будущее ради чужой зависти. Вот таким голодранцем я не хочу быть. И Сашу не дам.
Верка хмыкнула, глядя на меня поверх плеча, поправила блестящую заколку.
— Да брось, — протянула она сладко. — Один раз можно и размахнуться. Мы вот как‑ни соберёмся — стол ломится. Ничего, живы.
Её муж, тот самый «при деньгах», уже достал телефон и, глядя в чёрный экран, лениво нажимал пальцем. Я видела отражение стола в стекле: наши пустые тарелки, белая скатерть, его скучающее лицо.
— Саша, ты это придумал, да? — свекровь сорвалась на визг. — Надеялся, что мама выручит, а тут такое… Я всем рассказывала, какой у меня зять молодец, а ты… Позоришь меня перед людьми! Сын голодранец, жена… чудит.
Он дёрнулся, будто его ударили. Наконец сделал шаг вперёд, сел на табурет, взял в руки ближайший лист. Это была его анкета: аккуратно распечатанная, в файле.
Я видела, как он читает строки: «умеет… может… проходил обучение… готов работать…». Глаза у него темнели.
— Это что? — спросил он глухо.
— Это то, что у нас уже есть, — ответила я. — Твои руки. Твоя голова. Курсы, на которые ты так и не записался. Вакансии, на которые я подала заявки от твоего имени. Мой небольшой заказ на выпечку, который я могу расширить, если у нас будет хоть какая‑то подушка. Наши пятнадцать тысяч, которые я положила в конверт, а не потащила в магазин за колбасой и майонезом.
Свекровь всплеснула руками.
— Она тебе ещё и прячет деньги! С ума сошла! Люди сидят голодные, а у неё подушка! Ты в игры свои настрелялся уже, а жена тебе тут бумажки рисует вместо салатов! Скажи ей, Саша, ты мужчина или кто? Не позорь мать, накрой стол, как у людей! Селёдки под шубой у неё нет, стыда у неё нет!
— Хватит, — вдруг сказал он.
Тихо, но так, что все обернулись. Даже Веркин муж перестал жать на кнопки, телефон медленно опустился на стол.
Саша поднялся. Лист в его руке дрожал.
— Хватит измерять меня селёдкой под шубой, — он смотрел на мать так, как не смотрел никогда. — Я не кусок колбасы на витрине. И не пустое место за твоими праздниками.
Повернулся ко мне:
— Это всё ты сделала?
Я только кивнула. У меня в горле стоял ком.
— Пока я… прокачивал какого‑то нарисованного солдата, — горько усмехнулся он, — ты прокачивала мою настоящую жизнь. Нашу. Одной.
Свекровь загремела стулом.
— Ой, послушайте его! Нашёлся герой! Это она тебя науськала! Вон, у Веры муж как человек: столы накрывает — люди ахают. Всегда при деньгах. Не то что ты, горе моё.
Все взгляды разом повернулись к Веркиному мужу. Он помялся, почесал щёку.
— Тёт Нин, — он вздохнул, — если честно… Наши столы потом аукались неделю. Мы на каждый праздник живём так, будто завтра не наступит. А потом сидим и считаем, откуда бы теперь выкроить. Я уже устал.
Он посмотрел на мою табличку:
— А она права. Мы едим своё завтра. И ваше тоже, кстати. Не только едой. Нервами.
Верка дёрнула его за рукав:
— Ты что несёшь? Мама Сашина так ждала этот день!
— Я ждала, — перебила свекровь, — что сын мой не ударит в грязь лицом! А вижу… без меня вы тут и не поедите никогда. Я вам помогала, помогаю и буду помогать, а в ответ — бумажки на тарелках!
Саша шагнул ближе к ней.
— Мама, ты не помогаешь, ты покупаешь себе право командовать нашей жизнью, — сказал он неожиданно твёрдо. — И я больше не хочу так. Я не голодранец. Я взрослый мужчина. И жена у меня не чудит. Она первая, кто за долгие годы подумал не о том, кому мы будем нравиться, а о том, как нам самим жить.
Повисла пауза. Свекровь побледнела, потом, наоборот, вспыхнула.
— Вот и живите, как знаете! — выкрикнула она. — Пошли, Вера! Нам тут делать нечего, я такое терпеть не стану!
Стулья заскрипели. Кто‑то из соседей неловко извинился и зашуршал курткой, протискиваясь к выходу. Дверь хлопнула один раз, второй. В квартире стало непривычно просторно и тихо.
Остались мы с Сашей, да Веркин муж почему‑то задержался в проёме. Мял шапку в руках.
— Я, наверное, тоже пойду… — протянул он, потом поднял глаза. — Хотя… можно я останусь на чай? Без селёдки под шубой. Просто… по‑людски.
Я почувствовала, как сжимается и отпускает внутри. Словно тугая верёвка лопнула.
— Чай у нас всегда есть, — сказала я. — И пирог один. Я всё‑таки испекла. На всякий случай.
Мы втроём сдвинули стулья к пустому столу. Я сняла белую скатерть, под ней оказалась наша старая клеёнка в цветочек — местами вытертая до дыр. Поставила заварочный чайник, простые кружки, вытащила из духовки тёплый, чуть подрумяненный пирог с капустой. Запах расползся по кухне тёплой волной, будто кто‑то разжёг печь в деревенском доме.
— Ну вот, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Настоящая поляна. Столько, сколько мы можем себе позволить. Не больше, но и не меньше.
Саша взял мой лист с надписью «Наша будущая жизнь» и положил его рядом с пирогом, как главное блюдо.
— Давай обсудим, — сказал он. — По пунктам. Я завтра же позвоню туда, куда ты отправила анкеты. И, если надо, пойду хоть на склад, хоть в мастерскую. Лишь бы не к компьютеру с утра до ночи.
Повернулся к Веркиному мужу:
— А ты… если знаешь, где нужны руки, скажи. Я не побрезгую.
Тот кивнул.
— Знаю пару мест. Поговорю. И… если тебе нужны первые заказчики на выпечку, — это он уже ко мне, — я могу поспрашивать. У нас в конторе чай любят, а пироги тем более.
Мы сидели за этим странным, почти пустым столом, и вдруг разговор пошёл легко. Словно вместе с ушедшими гостями ушла какая‑то многолетняя тяжесть. Мы говорили о работе, о моих возможных заказах, о том, сколько нужно отложить каждый месяц, чтобы через год выбраться к морю не в долг, а на свои.
Я смотрела на свой пирог, на простые кружки, на аккуратно сложенные листы — и понимала: прямо сейчас мы и строим ту самую будущую жизнь. Не с завтра, не с понедельника, а с этой минуты.
…Через несколько месяцев мы снова накрывали стол в той же кухне. Снега за окном уже не было, в открытой щели форточки пахло влажной землёй и талой водой. На столе стояли нехитрые блюда: салат из тех овощей, что не бьют по кошельку, запечённая курица, два моих фирменных торта — один я приготовила для гостей, второй ждала заказчица, должна была забрать вечером.
Рядом с хлебницей лежал аккуратный конверт. Внутри — наши отложенные деньги на летнюю поездку. Не на заграничные чудеса, а на тихий морской берег, о котором мы когда‑то только мечтали.
Саша суетился у плиты, уверенно доставал противень, проверял картошку. Недавно он устроился на работу в небольшую мастерскую, приходил уставший, но с каким‑то новым светом в глазах. Иногда по вечерам помогал мне украшать торты, смеялся, что перешёл на сладкую жизнь.
Свекровь сидела на том же месте, что и в тот вечер. Оглядывала стол придирчиво, как торговка на базаре.
— Ну, без размаха, конечно, — проворчала она. — У Веры‑то вчера опять такой стол был, что стулья еле выдержали. Но…
Она вздохнула, посмотрела на Сашу, на меня, на аккуратный конверт.
— Знаешь, может, ты и прав был тогда. Зять при деньгах — это не тот, кто устраивает гулянки, а тот, кто сам зарабатывает и у матери не просит.
Сказала и тут же добавила, будто оправдываясь:
— Не пойми неправильно, я всё равно помочь всегда рада. Но сейчас… по‑другому всё.
Я встретилась с ней взглядом и впервые не почувствовала ни холода, ни укола. Просто усталую женщину, которая всегда боялась быть хуже других и поэтому гоняла нас, как могучий дирижёр своего оркестра из салатов и горячего.
Саша поставил на стол чайник, сел рядом со мной и незаметно сжал мою руку под столом. Его ладонь была тёплой, немного шершавой от новой работы.
Я оглядела нашу кухню. Те же стены, тот же старый шкаф, те же чашки с отколотыми краями. Но всё казалось другим. Стол не был больше витриной, на которой мы выкладываем свою жизнь для чужих глаз. Он стал нашим домом — простым, тёплым, честным.
И мне вдруг ясно вспомнился тот вечер с пустыми тарелками и бумажками. Я поняла: именно тогда мы перестали быть «бедными родственниками» в собственной голове. Не в глазах свекрови, не в сплетнях соседей, а в своих собственных.
Мы больше никому ничего не доказывали. Мы просто жили. И этого, как оказалось, вполне достаточно.