Море у нас в доме всегда было чем‑то вроде сказки. Живём мы почти в самом центре материка, до ближайшего берега, говорят, больше суток на поезде. Я ни разу не проверял. С детства слушал, как родители шепчутся по вечерам: вот подкопим, вот здоровье поправим, вот тебе исполнится хоть сколько‑нибудь лет, и поедем все вместе к воде. Сначала не хватало денег, потом не хватило отцу здоровья, а потом не хватило отца.
Теперь я сам уже под сорок, инженер в маленькой конторе на окраине нашего города. С утра до вечера черчу чужие мечты о новых домах, сам живу в двухкомнатной тесноте: мы с Марией и сыном в одной комнате, мать, Лидия Ивановна, в другой. Вечером в прихожей пахнет варёной капустой, старыми сапогами и нафталином из её шкафа. Старый холодильник гудит так, словно возмущается, кран в кухне мерно капает, как часы, которые никто не заводил.
У матери свои ритуалы: по субботам она перетаскивает коробки и узлы с полки на полку, протирает всё влажной тряпочкой с запахом дешёвого мыла. Я всегда думал, что это просто её привычка жить с чемоданом наготове, словно в любой момент позовут куда‑то. Только гораздо позже понял, что она всё эти годы перекладывала один и тот же мятый конверт, меняя ему тайники, как мышь меняет нору.
В тот день, когда всё треснуло, как лёд весной, я вернулся с работы раньше обычного. В кабинете начальник долго крутил в руках мою папку с чертежами, потом тяжело вздохнул и сообщил: из‑за затянувшегося кризиса нас «сокращают по окладам». Звучало это прилично, но по сути означало: половина зарплаты испарилась. Я шёл домой сквозь промозглый ветер, и промышленные трубы на горизонте казались мне кладбищем, где хоронят чужие надежды.
Дома тянуло тушёной картошкой и жареным луком. В детстве этот запах казался уютом, теперь напоминал о том, что мясо на нашем столе стало редким гостем. Мария стояла у плиты в своём лучшем халате, с аккуратно уложенными волосами, и щёлкала пальцем по экрану телефона. На его стекле плясали голубые волны, белые лежаки, смуглые счастливые люди.
— Смотри, — даже не повернувшись ко мне, сказала она. — Люди отдыхают, как положено. У моря, с шведским столом и массажем. Не жизнь, а сказка.
Я присел на табуретку, чувствуя, как спина мгновенно наливается свинцом.
— Нас… урезали, — выдавил я. — Сокращение, меньше заказов. Зарплата теперь…
Она резко повернулась, глаза блеснули так, что огонь на плите показался тусклым.
— Мне плевать, где твоя супруга достанет средства! — отчеканила Мария, ткнув телефоном в мою сторону. — Я хочу на море немедленно. Понял? Нормальный отдых, перелёт, всё как у людей в сети. Я не хуже их!
Из коридора послышался лёгкий шорох — мать передвигала свои домашние тапочки. Я краем глаза заметил её тень на стене: тонкую, сгорбленную.
— Маш, — попытался я смягчить голос, — ну сейчас не время. Ты же знаешь, как трудно…
— Знаю, — перебила она. — Знаю, что в этом доме всегда «не время». Всегда то у тебя работы мало, то у твоей мамочки давление, то ещё что‑нибудь. Передай, кстати, своей маме: единственное путешествие, которое я ей оплачу, — это поездка в интернат для пожилых в один конец.
Она сказала это почти ласково, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. И сразу стало тихо. Даже холодильник почему‑то смолк. Я почувствовал, как у меня в груди что‑то провалилось, ушло куда‑то в подпол вместе со всеми нашими недопетыми песнями.
Мать не вошла на кухню. Просто шорох в коридоре затих, дверь в её комнату щёлкнула, как выстрел. Я тогда не побежал за ней. Испугался Марииной злости, её горящего взгляда, соседей за стенкой, вечного «ты опять на её сторону». Я просто сидел и слушал, как она дальше возмущается, сравнивает себя с подругами, которые уже съездили за границу, как повторяет одно и то же: «Я тоже человек, я заслужила».
Позднее вечером, когда Мария ушла укладывать сына, я осторожно приоткрыл дверь в материнскую комнату. Там пахло старым бельём, валерьянкой и бумагой. Лидия Ивановна сидела на кровати, сгорбленная, и в руках у неё был тот самый замятый конверт. Краешки пожелтели, на сгибах бумага почти протёрлась.
— Мам, — шёпотом сказал я, — ты всё слышала?
Она не подняла глаз.
— Я не глухая, — тихо ответила. — Я давно это слышу, просто сейчас она наконец сказала вслух. Видишь? — она аккуратно высыпала из конверта несколько сложенных банкнот. — Я понемножку откладывала. Думала, может, ещё успею… Хоть однажды доехать до моря. За него же так и не успели, — она кивнула куда‑то в сторону старой фотографии отца на стене. — Хотела поехать, посидеть у воды и сказать: «Ну вот, мы добрались».
У меня пересохло во рту. Эти деньги были её последней ниточкой к собственной мечте. И я уже тогда понимал: если Мария узнает о конверте, она увидит в нём не мечту моей матери, а наш «последний шанс» выскочить хотя бы на пару недель из этой тесной кухни с облезлой клеёнкой.
Разумеется, Мария узнала. В таких домах тайны живут недолго, стены тоньше бумаги. Я сам, как дурак, обмолвился, пытаясь объяснить, почему нельзя трогать эти деньги. Лицо у неё изменилось: исчезла обида, появилось холодное, внимательное выражение.
— Значит, у нас всё‑таки есть накопления, — спокойно произнесла она. — И мы сидим в этой дыре только потому, что твоя мама решила хранить свои сны до гробовой доски? Прекрасно.
С того дня в доме начались мелкие войны. Мария стала приносить с работы яркие листовки домов отдыха для стариков, раскладывала их на кухне рядом с чашкой матери, оставляла нарочито открытыми на столе: фотографии ухоженных корпусов, ухмылки сияющих работниц. Пробегая мимо, она невзначай бросала: «Вот у людей порядок, присмотр. Не хуже, чем на море».
Мать делала вид, что не слышит. Но однажды я застал её за письменным столом. Она в очках, поджав губы, выводила неровными буквами текст завещания. Рядом сидела её племянница, о которой я не вспоминал годами, и что‑то шептала, шурша бумагами. Я вошёл — они замолчали. Взгляд матери был виноватым и одновременно упрямым.
— Ты же понимаешь, — сказала она уже вечером, когда мы остались вдвоём, — я не могу оставить всё так, чтобы эта женщина распоряжалась моими деньгами. Она ведь меня правда отправит туда… в этот дом, как чемодан без ручки. Пусть лучше мои сбережения достанутся тому, кто хотя бы не прячет от меня листовки с ценами за койко‑место.
Я молчал. Днём я бегал по подработкам — чертил планы для каких‑то частников по вечерам, помогал знакомому чинить бытовую технику. Ночью возвращался выжатым, а в голове стучало только одно слово: море. Мария крутила на экране то один, то другой ролик о южных берегах, вздыхала, щёлкала по картинкам отелей. Разговоры сводились к одному: «У всех уже есть нормальный отдых, а у нас только твоя мама и её конверт».
Первый перелом случился, когда Мария решила устроить «семейное собрание». Пришли соседи — Вера с третьего этажа и её муж, Егоровы из соседней квартиры. Все уселись в зале, куда обычно никого не пускали: там у Марии белый диван, аккуратные занавески и пыльные, но красивые статуэтки. Она любила этот лоск, словно витрину нашей выдуманной благополучной жизни.
Я стоял у стены, чувствуя себя учеником на разборе полётов. Мать сидела на краю стула, руки сложены на коленях, пальцы побелели.
— Давайте прямо, — начала Мария сладким голосом, глядя не на меня, а на соседей. — Я устала от этой нищеты и вечного запаха нафталина. Моему ребёнку нужно море, солнце, нормальная обстановка, а не вот это всё. Либо Андрей, как мужчина, договорится со своей мамой и возьмёт её сбережения, а заодно подберёт ей приличный приют на время нашего отдыха, либо… — она выдержала паузу, и в комнате стало слышно, как тикают дешёвые настенные часы, — либо я подаю на развод и уезжаю с сыном. Я не собираюсь губить его детство в этой квартире.
Все дружно отвернулись, делая вид, что не смотрят. Лидия Ивановна тихо втянула воздух, как будто ей стало трудно дышать. Я чувствовал на себе её взгляд — не просящий, не обвиняющий, просто очень внимательный.
— Ну скажи что‑нибудь, — Мария повернулась ко мне. — Ты с ней поговоришь? Ты выберешь нам жизнь или нафталин?
Я сглотнул. В горле стоял ком стыда и страха. Я видел перед собой сына, который каждое лето слушает истории одноклассников о путешествиях, видел мать с её мятым конвертом, вид Марии, которая уже мысленно фотографируется на фоне моря.
— Я… поговорю с мамой, — тихо произнёс я.
В ту же секунду я понял, что сказал не просто фразу. Я запустил лавину, из которой уже нельзя будет выбраться тихо и без потерь.
После того собрания в зале в квартире повисла вязкая, липкая тишина. Мария хлопала дверцами шкафов громче обычного, тарелки стучали о раковину, как будто это был я. Мать ходила мягко, на цыпочках, словно гостила сама у себя.
Мы с ней поговорили только вечером. На кухне пахло тушёной капустой и жареным луком, за окном шуршали липы.
— Я всё поняла, — сказала она, переставляя чашки. — Тебе нужно море, ребёнку нужно море… А мне нужен покой. Если решишь… насчёт этого дома, только скажи заранее. Я хочу сама подготовиться.
Она не плакала, не просила. В её голосе была какая‑то странная решимость, как у человека, который уже собрал чемодан.
Через пару дней я заметил у её кровати тонкий буклет. На обложке — выцветшее фото: серый корпус у самого берега, облупившаяся белая краска, кривой забор. Внизу мелким шрифтом — название пансионата и фраза про «вид на море». Я провёл пальцем по бумаге, она пахла сыростью и типографской краской.
— Ты уже выбираешь? — спросил я.
— Если меня и отправят в один конец, — тихо улыбнулась мать, — я хоть дорогу сама нарисую. Тут море холодное, но настоящее. Не хуже любого юга.
Мария в те дни светилась странным, нервным блеском. Телефон не умолкал, она шепталась с кем‑то в комнате, шуршала бумажками. Однажды, убирая за сыном его тетради, я заглянул в выдвижной ящик стола. Там лежала стопка листов: договор с туристической фирмой, цветная картинка гостиницы с бассейном, а под ними — копия серьёзного договора с банком, где фигурировала наша совместная квартира и огромная сумма. Слово «долг» чернело, как клякса.
У меня пересохло во рту. Я сел прямо на край кровати сына, руками мял его мятый кораблик из бумаги. Выходило, Мария уже давно решила за нас обоих.
Кульминация случилась в душный воскресный вечер. Окна были плотно закрыты от комаров, лампа под потолком потрескивала, на клеёнке липла к локтям. В кастрюле остывал суп, на тарелке стыдливо лежали три ломтика колбасы.
Мария бросила на стол цветную бумагу.
— Это наш шанс, — сказала она, глядя мимо меня. — Вот путёвка. Через две недели мы с ребёнком будем сидеть под пальмами. Осталось только одно: ты подпишешь бумаги по дому для своей мамы. Пусть она наконец окажется где ей и место.
Мать молча положила на стол свой буклет с пансионатом у серого моря. Я достал из кармана копию банковского договора, который нашёл днём.
Бумаги легли рядом, как карты на чьей‑то чужой игре.
И тут Мария, копаясь в старой маминой шкатулке в поисках «лишних денег», вдруг вытащила тонкий конверт. Из него выпало пожелтевшее письмо. Я узнал почерк отца сразу, сердце кольнуло.
Мария пробежала глазами строки, побледнела. В письме отец писал, как когда‑нибудь свозит нас всех к морю, но просил никогда не превращать эту мечту в повод для ненависти за одним столом.
— Какой трогательный, — сорвалось у неё. — Обещал свозить, да умер. А теперь твоя мама хочет, чтобы умерла я, в вонючем доме, как моя…
Она будто сама споткнулась о свои слова. Схватившись за спинку стула, задышала часто.
— Ты хоть понимаешь, — выкрикнула она уже не на меня, а куда‑то в потолок, — что моя мать закончила жизнь в таком же «пансионате»? В палате на шесть коек, с облезлыми стенами и запахом хлорки. Её навещали раз в полгода, а умерла она там одна, под гудение старого вентилятора! Я не хочу так! Я хочу к морю сейчас, пока у меня ноги ходят и кожа не как бумага!
Голос её сорвался на крик.
— Да, я сказала: поездка в интернат для твоей мамы в один конец! — уже почти рыдала она. — Потому что я вижу свою старость в этих стенах и схожу с ума от страха! Я хочу убежать хоть на пару недель, понять, что я ещё живая!
Мать сидела напротив, тонкими пальцами сжимала край своего буклета. На её щеках выступили два неровных пятна.
— Маша, — тихо сказала она, — я своей свекрови постель перестилала до последнего дня. Никому не желала такой старости. И себе не желаю. Я сама выберу, где мне доживать. Но не за чей отдых.
Я смотрел то на путёвку с синим морем, то на серый буклет, то на письмо отца. В голове стоял гул, вроде того, что бывает в ушах после долгого поезда.
Мария пододвинула ко мне ручку.
— Подписывай. Ты мужчина или тряпка? Хочешь, чтобы твой сын вырос таким же, в нафталине и супе из пустого холодильника?
Каждое слово било, как пощёчина. Я вдруг ясно увидел: если сейчас поставлю подпись, деньги уйдут на её праздник, а старость матери превратится в тихое одиночество где‑то под чужой крышей. Если откажусь — потеряю жену, эту хрупкую витрину «нормальной семьи».
Я взял путёвку в руки. На ней было наше будущее, вырезанное из журнала. Голубое небо, лежаки, довольные лица.
И медленно, по линии сгиба, разорвал её пополам. Бумага треснула в тишине так громко, что в соседней комнате пискнул ребёнок.
Потом взял копию банковского договора и разорвал тоже, не глядя на цифры.
— Никто из нас не поедет к морю, если цена — чья‑то старость в одиночестве, — сказал я, удивляясь тому, как спокойно звучит мой голос. — Ни твоя, ни её.
Мария смотрела на меня так, будто я ударил её.
— Ты всё разрушил, — прошептала она.
Мать поднялась, опираясь на спинку стула.
— Андрей, — тихо произнесла она, — ты должен знать: я всё равно собиралась уехать. Только не под чью‑то подпись, а по своей воле. Не в тот блестящий дом, что она тебе подсовывала, а в этот, — она кивнула на ветхий буклет. — Там бедно, но у меня будет море. Хоть серое, хоть холодное. Я уже нашла, как распорядиться своими деньгами. Не трогайте их. Это единственное, что я ещё могу решить сама.
Через неделю Мария ушла к подруге, хлопнув дверью так, что осыпалась старая штукатурка в коридоре. Она бросила через плечо:
— Я всё равно доберусь до тёплого берега. Без вас. Как‑нибудь.
Мать продала свой старый праздничный костюм, сервиз с золотым ободком, часы отца. Я видел, как она осторожно складывает последние купюры в тот самый конверт, который столько лет лежал в сундуке. В день отъезда в доме пахло мятой и дорожной пылью. Её увозила серая машина с тусклыми фарами. Я стоял у подъезда и смотрел, как она машет мне из опущенного окна, а за стеклом отражаются деревья и кусок неба.
Она уехала не на юг, а к северному морю, куда её согласились взять в скромный дом престарелых. Вместо белого пляжа там были ржавые пирсы, мокрые камни и крики чаек, похожие на человеческий плач.
Я остался в опустевшей квартире. Детская комната дышала тишиной: кораблик на подоконнике, одеяло в машинках, оставленная машинка на полу. В ящике стола лежали расторгнутые бумаги с банком и письмо отца. Долг перед всеми сразу давил сильнее любого денежного: перед матерью, перед Марией, перед сыном.
Мне казалось, что моя нерешительность, мои вечные «потом» и «как‑нибудь» разом стоили мне двух женщин, которые по‑своему хотели выжить рядом со мной.
Прошло несколько лет. Мария так и не попала на обещанный юг. Её обманули шумные фирмы с яркими вывесками и мелкие конторы, сулившие лёгкие деньги и быстрые поездки. Она вернулась в город уставшей, с новой сетью морщин вокруг глаз. Пришла не к нам домой, а прямо в учреждение, где оформляют разводы и делят жильё.
Перед этим я успел съездить к матери. Дом престарелых стоял у самого моря, вечно продуваемый ветром. Краска на перилах облезла, полы скрипели, а в столовой пахло картофельным пюре и варёной свёклой. Мать сидела на ветреной скамейке у серой воды, в старой шали, и впервые за много лет по‑настоящему улыбалась. Волны лениво били в камни, чайки ругались в воздухе.
— Ну что, сын, — сказала она, — довёз ты меня до моря. Как‑нибудь, по‑нашему.
Когда мы с Марией встретились у набережной в нашем городе, ветер гнал по плитке клочья мусора, фонари мигали. Она пришла с папкой документов, сжатыми губами.
Я посмотрел на её усталое лицо, на те же глаза, что когда‑то светились роликами про южные пляжи, и произнёс:
— Я не могу оплатить никому билет в рай, если вход туда через чужой ад. Ни тебе, ни себе, ни маме. Прости, если сможешь. Но я не жалею.
Она ничего не ответила. Только отвернулась к реке, где вода была такого же цвета, как то северное море у пансионата. Развод всё равно состоялся, бумаги рано или поздно подписываются, как бы ни дрожали руки.
Годы спустя я услышал от общих знакомых, что Мария стареет одна, в маленькой квартире на краю города. Что больше всего её пугает не пустой холодильник и не отсутствие пляжей, а перспектива оказаться в дешёвом доме престарелых. Я могу только догадываться, о чём она вспоминает вечерами, но почему‑то уверен: не о несостоявшемся отпуске, а о том нашем столе, где она впервые увидела свой страх голой, без прикрас.
Я сам постарел почти незаметно. Седина в зеркале, тяжёлые колени по утрам. Однажды я снова поехал к морю, в тот самый интернат, где когда‑то жила мать. Её уже не было, но в углу двора всё так же ржавел пирс, скрипели сосны и кричали чайки.
Я вышел к воде. Холодный прибой лизал камни, пахло солью, водорослями и чем‑то железным. Я стоял и думал, что для нас море так и не стало отдыхом. Оно оказалось границей: по эту сторону — обещания, красивые слова и цветные буклеты, по ту — настоящие решения и цена семейных клятв.
И ни один билет к этому морю в моей жизни так и не был оплачен чужой жизнью.