Старый стол еле помещался на нашей кухне. Края облупившейся столешницы упирались в батарею и в подоконник, на котором теснились кривые фиалки свекрови. Из кастрюли с супом поднимался пар, пахло картошкой, луком и чем‑то поджаренным, тяжёлым, как сама эта квартира с её жёлтым светом и трещиной на потолке.
Мы сидели впятером: я рядом с мужем, напротив — моя мама, сбоку — свекровь с прямой спиной, будто она не за столом, а на каком‑то смотре, и мой старший брат, который по привычке чуть отодвинулся к стене, чтобы видеть всех сразу. Посуда звякала, кто‑то тихо сопел, Андрей наливал себе суп и, как всегда, переходил к любимой теме.
— Я каждый месяц маме помогаю, — громко сказал он, так, чтобы слышали все. — Сто пятьдесят тысяч перевожу. Один я у неё опора, честное слово. Если не я — кто ещё?
Свекровь чуть склонила голову, но не стала его останавливать. На её лице застыло скромное довольство: вроде бы и неловко, а вроде и приятно, когда твой сын вслух объявляет себя спасителем.
Я опустила глаза в тарелку и автоматически стала считать в уме. Его зарплата… наши траты… квартплата, кружок для сына, сад для дочки, школа, проезд, еда, моё вечное «ничего не надо, обойдусь». Недавно я отказалась от пальто, которое примеряла уже трижды, childrenу — от новой спортивной формы, а Андрюшка сейчас кидает за столом фразы, как купюры. Впервые в груди шевельнулось что‑то нехорошее: а на чём стоит это его хвастливое «опора старости»?
— Андрей, — вдруг спокойно, почти буднично сказала моя мама, протирая ложку салфеткой. — А не многовато ли твоей матушке помощи на сто пятьдесят тысяч ежемесячно, когда твой доход вдвое скромнее?
Ложка свекрови застыла на полпути ко рту. Брат перестал жевать. Даже холодильник, казалось, затаил свой привычный гул. Я услышала, как у меня в горле сухо щёлкнуло.
— Мам, ну ты… — Андрей усмехнулся, слишком громко. — Что за допрос? Я мужчина, сам решу, кому и сколько помогать.
— Я не про «кому», я про «из чего», — так же ровно ответила мама. — У тебя двое детей. Коммунальные платежи растут. За тот телевизор вы до сих пор должны. За стиральную машину тоже. Ты мне объясни, на какие деньги вы сами живёте, если матери отправляешь столько?
Слово «должны» повисло в воздухе, как упрёк. Я почувствовала, как у меня начали дрожать пальцы — я спрятала руки под стол, ухватившись за край стула.
— Вот оно что, — вспыхнула свекровь, резко ставя вилку на тарелку. — Чужая семья посчитала мои куски хлеба. Без Андрюши я бы уже с голоду умерла, ясно вам? Пенсия — слёзы. А вы ему завидуете, что он мать не бросил!
— Никто не завидует, — устало сказала мама. — Я просто не понимаю, почему моя дочь экономит на лекарствах, а вы при этом не считаете, сколько на вас уходит. Это не помощь, когда семья задыхается.
— Хватит! — Андрей повысил голос. — Мама одна меня растила, в отличие от некоторых. Всё себе отказывала. Имеет право сейчас спокойно жить, а не выживать. Что вы к ней прицепились?
Я сидела между ними, как между двумя огнями, и чувствовала, как краснею — то ли за его громкие слова, то ли за молчаливое согласие, которым я годами поддерживала эту картину «идеального сына».
Брат до этого молча вертел в руках вилку, глядя то на меня, то на Андрея. Потом вдруг отодвинул стул, встал и медленно провёл ладонью по столешнице, будто сглаживал невидимую складку.
— Настало время навести порядок в этой квартире, — твёрдо произнёс он.
Все на него обернулись. Свекровь прищурилась.
— Это ещё что за порядки? — язвительно спросила она. — Ты здесь кто такой, чтобы распоряжаться?
— Я — брат вот этой женщины, — он кивнул на меня. — И дядя вот тех двоих детей, которые ходят в одних и тех же школьных брюках третий год. Андрей, скажи вслух: сколько ты зарабатываешь и сколько отдаёшь маме. Не в общих словах, а по‑честному.
— Не твоё дело, — отрезал Андрей, но голос у него сорвался.
— Тогда я спрошу иначе, — Саша не повышал голоса. — После того, как ты переводишь матери эти свои сто пятьдесят тысяч, сколько остаётся на семью? На еду, на кружки, на квартплату, на те самые долги за технику, о которых мама напомнила?
Андрей шумно выдохнул, мял салфетку, как будто это был чей‑то воротник.
— Хватит драм, — буркнул он. — Остаётся… чуть больше трети моего дохода. Остальное в обязательные платежи уходит. Но я справляюсь.
— Ты не справляешься, — тихо сказала моя мама. — Ты у дочери просишь отложить покупку даже простых лекарств, помнишь? А я откладываю свои, чтобы внукам на зиму тёплые вещи докупить. И в это время твоя мать живёт не в роскоши, конечно, но точно не в нищете.
— Я всё детство одна его тащила! — вдруг почти выкрикнула свекровь, и в глазах её блеснули слёзы. — Вы знаете, как это — ночами не спать, доедать за ребёнком? Я себе ни в чём не позволяла, понимаете? Ни платья, ни…
— Тётя Лена, — перебил её Саша мягко, но жёстко. — Мы сейчас не про прошлое говорим. Прошлое никто не отнимает. Мы говорим про сегодняшний день. Сколько вам реально нужно на продукты, на лекарства, на коммунальные платежи? А сколько — просто для ощущения, что сын у вас золотой?
Она вспыхнула, открыла рот, но слов не нашла. Вилкой ковыряла салат, не глядя ни на кого.
— Этот разговор так просто не кончится, — продолжил брат, выпрямляясь. — Раз уж начали, надо всё до конца увидеть. Завтра я приду с переносным компьютером. Сядем и честно по строчкам разложим: кто сколько получает, кто сколько тратит, кто кому помогает. Чтобы не было мифов, только цифры.
— Не смей! — Андрей резко поднялся. Стул скрипнул по линолеуму. — Это моя семья, мои деньги. Ты не имеешь права соваться!
— Я как раз имею право, — спокойно ответил Саша. — Потому что, когда ты изображаешь из себя героя, расплачиваться приходится не только тебе. Расплачивается твоя жена, твои дети и вот эта женщина, — он кивнул на мою маму, — которая делит с ними последние таблетки и последние яблоки.
Свекровь хлопнула дверцей буфета так, что дрогнули стаканы.
— Посчитайте, посчитайте, — прошипела она. — Тогда и поймёте, как я страдаю.
После этого ужин рассыпался сам собой. Кто‑то молча собирал тарелки, кто‑то ушёл в комнату, громко закрыв за собой дверь. Андрей ходил по кухне взад‑вперёд, как зверь в клетке, потом тоже исчез, не взглянув на меня.
Ночью я лежала на диване в нашей маленькой комнате и смотрела на ту самую трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу, точно молния, застывшая в штукатурке. За окном звякали рельсы — проходил поздний трамвай, соседи шептались в коридоре. Рядом тихо дышали дети.
Мысль, от которой не удавалось спрятаться, билась где‑то под рёбрами: если завтра Саша действительно придёт и «наведёт порядок», наш привычный мир может рухнуть. Тогда уже не получится делать вид, что я не вижу, на чём построено Андреево сыновнее величие. И мне придётся наконец выбрать сторону.
Утром Саша пришёл без звонка, как обещал. В руках у него был потёртый чёрный пакет, из которого он достал переносной компьютер и толстую папку с бумагами. На кухне пахло манной кашей и пережаренным луком — мама отвлеклась и забыла вовремя выключить сковороду.
Андрей сидел за столом, уткнувшись в кружку, словно там можно было спрятаться. При моём появлении лишь дёрнул щекой.
— Ну что, начнём? — Саша поставил компьютер на клеёнку с лимонами. — Лучше один раз увидеть, чем сто раз спорить.
— Ничего я тебе не покажу, — хрипло сказал Андрей. — У меня нет перед тобой отчёта.
Я стояла у плиты, стискивая мокрую тряпку так, что побелели пальцы. В груди была пустота, как будто я ночь напролёт не дышала. Мама, насвистывая себе под нос, мыла посуду, но руки у неё дрожали, вода плескалась через край.
Саша перевёл взгляд на меня. Долго, внимательно. И я вдруг поняла: если сейчас отвернусь, всё останется, как было. И мы дальше будем считать, что жить в вечном страхе — это нормально.
— Андрей, — тихо сказала я, не узнавая свой голос. — Я устала бояться каждого звонка и каждого чека. Давай хотя бы сегодня всё увидим честно.
Он поднял на меня глаза. Там была обида, злость… и что‑то вроде усталости, ещё глубже моей. Он шумно втянул воздух, вытащил телефон.
— Ладно, смотрите, раз вам так надо, — бросил он и сжал губы.
Саша придвинулся ближе, подключил телефон к компьютеру каким‑то шнурком. На экране замелькали строчки: зачисления, списания, переводы. Щёлканье мышки гулко отдавалось в тишине кухни, как удары молотка.
— Так, вот твоя зарплата, — бормотал Саша. — Вот выплаты за технику, вот коммунальные… А вот — перевод маме. Ежемесячно. Та самая сумма.
Он напечатал что‑то в таблице, потёр переносицу.
— Смотри, — развернул экран к нам. — Если всё сложить, то почти всё, что вы с женой приносите в дом, уходит из квартиры. На вас с детьми остаётся… смешные крохи. А у вас двое растущих ребят. Лекарства, кружки, одежда.
Я смотрела на столбики, как на чужую жизнь. Я всегда знала, что денег мало, но видеть это вот так, чёрным по белому… точно кто‑то распахнул окно зимой, и по комнате пошёл ледяной сквозняк.
— Андрей, — Саша сделал голос ещё тише. — Куда именно уходят эти сто пятьдесят тысяч? Не «на всё сразу», а по‑настоящему.
Свекровь, до этого сидевшая в комнате, будто почуяла. Появилась в дверях, опёрлась о косяк, хрустнув суставами.
— А это уже не ваше дело, — сказала она резко. — Моё здоровье — не ваша тема для обсуждения.
— Тётя Лена, — Саша не поднялся, только повернул голову. — Хотя бы примерно. На питание, лекарства, квартиру — сколько? И что остаётся?
Она замялась. Взгляд ускользнул в сторону, на подоконник, где вял тусклый фикус.
— Ну… продукты… квартплата… — перечисляла она, загибая пальцы. — А остальное… У меня тоже есть жизнь. Я не собираюсь в старости выглядеть, как нищенка. Мне надо прилично одеваться. К родственникам съездить. Я мебель в зал новую взяла, не на помойке же жить.
— То есть не на выживание, — спокойно заключил Саша. — На то, чтобы всё выглядело красиво.
Она вспыхнула.
— Да, красиво! Что тут такого? Я всю молодость в обносках проходила. Хочу, чтобы хоть сейчас у меня было не хуже, чем у других. И сын у меня хороший, он понимает!
Андрей опустил глаза. Плечи у него медленно опустились, будто на них вдруг положили мешок с цементом.
* * *
Вечером мы снова сидели за тем же столом. Лампочка под старым абажуром отбрасывала на потолок неровные тени, трещина над люстрой казалась ещё глубже. Дети шептались в комнате, дверь мы прикрыли, но не до конца.
На столе, вместо салатов и котлет, лежали разложенные по стопкам бумаги. Саша аккуратно расправлял их, словно готовился к заседанию.
Свекровь села с противоположного края, сложив руки на груди. Лицо её было каменным.
— Ну, поздравляю, — начала она с ядовитой улыбкой. — Дожили. Моего сына раздели догола перед чужими людьми. Вам, наверное, теперь легче? Отняли у меня единственного родного человека.
— Никто у вас его не отнимает, — устало ответила мама. Голос дрожал, но она сидела прямо. — Но нельзя любить так, чтобы у собственного ребёнка из горла вынимать последний кусок. Это не любовь, это какая‑то зависимость.
— Вот! — свекровь ударила ладонью по столу, тонкий стаканчик подпрыгнул. — Вы его настроили, вы и ваша доченька! Он был нормальный сын, пока вы не начали считать мои расходы!
— Тётя Лена, — вмешался Саша. — Никто не против помощи. Мы против того, что эта помощь душит его собственную семью. Смотрите, — он придвинул к ней распечатки. — Вот месяц за месяцем. Вот переводы вам. Вот обязательные платежи. А вот — остаток. На еду, поезда, одежду, лечение детей.
Он читал вслух суммы, строки, даты. Каждое слово было, как камешек, падающий в колодец. Андрей сидел, сцепив пальцы так, что костяшки побелели. На середине списка он вдруг прошептал:
— Хватит… Пожалуйста.
Но Саша дочитал до конца. И потом тихо сказал:
— Андрюх, глянь. Это не просто забота о матери. Это… когда человеком пользуются. Тебя превратили в живую машину для выдачи денег.
Свекровь резко обернулась к сыну:
— Ты слышишь, что они говорят?! Они хотят, чтобы ты меня бросил! Если ты сейчас их послушаешь и всё изменишь — можешь считать, что матери у тебя больше нет. Живите своей семейкой, а я одна сдохну на старости лет, никому не нужная.
В комнате стало так тихо, что слышно было, как часы на стене отщелкивают секунды.
Я долго молчала. А потом, сама не ожидая от себя, услышала свой голос:
— Знаете, — сказала я, глядя в скатерть, — я много лет молчала. Думала, что так правильно: вы — святая мать, а я так, фон для его подвига. Я соглашалась на всё. На старые куртки детям, на отказ от лечения, на вечный страх вашего звонка. Потому что боялась, что вы скажете, что я отняла у вас сына. Но я больше не могу так жить. Я не заложница вашей обиды. Мне нужен муж, а не герой‑мученик, который каждый месяц совершает жертву на алтарь вашего одобрения.
Андрей резко поднял голову. Взгляды у нас встретились. В его глазах мелькнуло что‑то новое — будто он увидел меня в первый раз.
Он медленно выпрямился.
— Мам, — произнёс он хрипло. — Я тебя люблю. И буду помогать. Но не так. Не ценой того, что мои дети ходят в продырявленных ботинках, а жена экономит на лекарствах. С этого дня я буду переводить тебе сумму, которую мы реально можем позволить. Помогать буду, но сначала мы с женой разберёмся со своими долгами. Я больше не потяну эту бездонную яму.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как мокрые простыни. Никто не шелохнулся.
* * *
Свекровь вдруг вскрикнула, приложила ладонь к груди, откинулась на спинку стула.
— Всё… Вы его убили… — застонала она. — Сердце… Мне плохо…
Мама вскочила, уже тянулась к аптечке, но Саша её остановил.
— Я вызову скорую, — сказал он спокойно и набрал номер.
Пока мы ждали врачей, свекровь тихо охала, иногда приоткрывая глаза, чтобы проверить, смотрим ли мы. Андрей метался по кухне, прикусив губу.
Врачи приехали быстро, с запахом железа и уличного холода. Посмотрели давление, послушали. Мужчина в белом халате устало сказал:
— Перенапряжение. Поваляться, попить обычные таблетки, поменьше нервничать.
Когда за ними закрылась дверь, в комнате будто что‑то лопнуло. Некуда стало прятать то, о чём все и так догадывались: она не была беспомощной, как любила рассказывать.
* * *
Следующие недели мы жили, как под длинной грозой. Свекровь с нами почти не разговаривала. Могла пройти мимо в коридоре, задев меня плечом, как мебель, и не сказать ни слова. На кухне появились отдельные кастрюльки, отдельные полотенца.
Андрей ходил мрачный, как затянутое небо. По вечерам сидел над столом, листал те самые распечатки, вздыхал. Иногда я слышала, как он в комнате шепчет в темноту: «Мам, мам…»
Саша приходил часто. Не задерживаясь, садился за стол с Андреем и листком в клеточку.
— Смотри, — говорил он. — Вот ваши обязательные расходы. Вот то, без чего можно обойтись. Вот разумная помощь матери. А вот — то, что должно оставаться на вас и детей. Никаких тайн. Если хочешь помочь ещё кому‑то — сначала обсуждаешь это с женой. Вы — семья, а не разрозненные кошельки.
Мы втроём составляли простенькую семейную смету. Писали от руки: «еда», «одежда детям», «лекарства», «школа», «мамины расходы». Было непривычно видеть свою жизнь разбитой на строчки, но в какой‑то момент в этом появилось странное облегчение.
* * *
Прошло несколько месяцев. В квартире стало тише. Не потому, что все повеселели, а потому что каждый ушёл внутрь себя переваривать новое.
Однажды я поймала себя на том, что иду мимо витрины магазина обуви и не отворачиваюсь. Младшему давно нужны были сапожки. И в этот раз, пересчитав деньги в голове, я не почувствовала, как обычно, ледяной удавки на шее. Вечером мы с Андреем купили ему простую, но тёплую пару. Мальчик прыгал по лужам и всё время наклонялся смотреть на свои новые носки.
Через неделю я записалась к врачу и не выискивала самый дешёвый приём через весь город. Просто выбрала того, к кому было не страшно идти. Мы с мамой, выходя из поликлиники, выглядели так, словно выиграли что‑то важное.
Свекровь тем временем тихо училась другой жизни. Перестала каждый день ходить по магазинам «просто посмотреть». Стала интересоваться подработкой у соседки в киоске, что‑то вязала на заказ. Я слышала, как по телефону она просила у двоюродной сестры совета, куда податься, но ни разу не сказала привычное: «У меня только один сын, и он обязан».
В один из вечеров мы сидели втроём за столом — я, Андрей и дети. На плите томился простой суп, от него шёл запах лаврового листа и чеснока. Впервые за долгие годы за ужином царило спокойствие. Никто не ждал взрыва.
Телефон на подоконнике вздрогнул. На экране высветилось: «Мама». Андрей застыл. Потом медленно взял трубку и нажал зелёную кнопку.
— Алло.
Пауза.
— Как вы там? — послышалось в динамике. Голос свекрови был непривычно тихим, как будто она училась говорить заново. — Дети… не болеют? Ты… не очень устал?
Между фразами всё равно проскакивали колкие упрёки, привычные вздохи про неблагодарность. Но сквозь них тянулась тонкая, почти неумелая ниточка: попытка говорить не приказами, а по‑человечески.
Я смотрела на Андрея. Он слушал, кивал, отвечал коротко, но уверенно. В его позе не было прежней сжатости, как у мальчишки перед разъярённой учительницей. Передо мной сидел не герой, который должен всем всё, а мужчина, который впервые в жизни отстоял право на свою семью.
Я поймала на себе мамино давнее выражение: «Навести порядок — это не только вещи разложить». В нашей квартире действительно стало чище. Не только в шкафах и в бумагах, но и в невидимых границах между «надо» и «могу».
Мы не стали дружной сказочной семьёй. Свекровь так и не признала, что перегибала палку. Андрей ещё не раз просыпался среди ночи с чувством вины. Я всё ещё вздрагивала от её тяжёлых шагов в коридоре. Но теперь у каждого были свои рамки. Каждый платил по силам. И место «идеального сына», который обязан жертвовать собой, заняла более трудная, но честная роль — взрослого человека, который выбирает не мученичество, а ответственность.