Лариса открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. Вместо привычной тишины и тонкого аромата диффузора с нотками сандала в нос ударил густой, тяжелый запах вареного сала и пережаренного лука. А вместо мягкого света в прихожей горела люстра на полную мощность, безжалостно высвечивая чью-то грязную обувь, сваленную горой прямо на бежевом коврике.
— Ну, явилась наконец! — раздался зычный голос из кухни.
В коридор выплыла Тамара. Сестра мужа. Женщина-катастрофа, которую Глеб, по своей душевной простоте, пустил «погостить» на пару дней, пока Лариса была в командировке.
Тамара выглядела как хозяйка жизни: в застиранном халате, который едва сходился на груди, и с полотенцем на плече.
— Чего стоишь? — гаркнула золовка. — Разувайся, давай. И тапки надень, нечего мне тут микробы с улицы таскать. Я только полы намыла.
Лариса медленно сняла туфли. Внутри начала закипать холодная злость, но внешне она осталась невозмутимой. Она прошла на кухню.
Там царил хаос. На мраморной столешнице, которую Лариса берегла как зеницу ока, красовались жирные пятна. А в раковине…
Лариса услышала этот звук раньше, чем увидела источник. Шкряб-шкряб-шкряб.
Тамара стояла у мойки и с усердием, достойным лучшего применения, драила сковороду. Коллекционную. С тефлоновым покрытием. Железной мочалкой.
— Тамара, — голос Ларисы прозвучал тихо, но отчетливо. — Ты что делаешь?
— А? — золовка обернулась, не переставая шкрябать. — Да вот, отмываю твою посудину. Заросла вся жиром, ужас! Ты бы хоть иногда замачивала, раз мыть лень. Еле отодрала!
Она победно подняла сковороду. Дно было исцарапано до металла. Покрытие, которое стоило как месячный бюджет небольшого города, было уничтожено.
— Ты испортила вещь, — констатировала Лариса, доставая телефон.
— Ой, да не выдумывай! — отмахнулась Тамара. — Блестит же теперь! Чистота — залог здоровья. А то развели тут… Кстати, я там в холодильнике ревизию провела.
Лариса метнулась к мусорному ведру. Сверху, прямо на картофельных очистках, лежали контейнеры с кейтерингом, который она заказала специально к приезду — дорогие закуски, фермерские сыры, карпаччо.
— Выкинула я эту химию, — гордо заявила Тамара, помешивая что-то в огромной кастрюле, которой Лариса вообще не пользовалась. — Глебушке нельзя такое есть, у него желудок слабый. Я щей наварила, на сале, с чесночком! Вот это еда, мужская! А не твои эти… сопли в коробочках.
— Ты в своем уме? — спросила Лариса, наводя камеру телефона на мусорное ведро, а затем на испорченную сковороду. — Ты выкинула еды на приличную сумму. Ты уничтожила посуду.
— Да что ты все о деньгах! — взвизгнула Тамара. — Меркантильная ты баба, Лариска. Тебе о душе думать надо, о семье! В доме срач, пыль по углам, а она с телефоном бегает!
Золовка подошла к окну и демонстративно провела пальцем по карнизу.
— Вот! Видишь? Пыль! А говоришь — клининг, клининг… Шарлатаны твои уборщики. Самой надо ручками работать! И вообще, — она окинула Ларису критическим взглядом, — иди переоденься. В этом официозе дома не ходят. Халат надень, будь проще. А то устроила тут… не квартира, а больничная палата. Ни уюта, ни тепла.
Лариса закончила съемку и убрала телефон в карман.
— Ты почку уже продала? — спокойно поинтересовалась она.
— Чего? — Тамара вытаращила глаза.
— Почку, говорю, продала? Или кредит взяла? Потому что эта сковорода и выброшенные продукты стоят больше, чем вся твоя одежда вместе взятая. И ты мне это компенсируешь.
— Да ты… Да ты хамка! — задохнулась от возмущения Тамара. — Я для них стараюсь! Готовлю, убираю! Глеб! Гле-е-б! Иди сюда, посмотри, как твоя жена мать родную… тьфу, сестру встречает!
Лариса усмехнулась.
— Орать будешь в лесу, Тамара. А здесь ты в гостях. И, судя по всему, ненадолго.
Она развернулась и пошла в кабинет. Ей нужно было сделать один важный звонок, прежде чем устроить показательную казнь.