Оно двинулось. Не пошло — поплыло над землёй, едва касаясь побуревшей травы рваными полами своего одеяния.
Я стояла, вжавшись спиной в мокрый плетень, затаив дыхание. Мне казалось, если я выдохну, этот серый клуб дыма заметит меня, повернёт свою безликую голову и... И тогда конец.
Но фигура проплыла мимо.
Вблизи Лихо казалось ещё огромнее, и веяло от него не холодом, а какой-то затхлой сыростью, словно открыли погреб, где сгнила вся картошка. И тишина. Страшная, ватная тишина плыла вместе с ним.
Пока оно было рядом, мир молчал. Но стоило фигуре удалиться шагов на десять, как в мою голову снова ворвались звуки — но теперь это был не привычный гул, а панический визг.
«Прячься! Прячься!» — скрипели жерди забора.
«В землю! В корни! Глубже!» — выла пожухлая крапива.
«Беда! Беда чёрная!» — дребезжало оброненное мною ведро.
Я зажала уши ладонями, но голоса вещей звучали внутри черепа. Они метались, бились, как птицы в клетке.
Лихо медленно брело по главной улице. Оно не смотрело по сторонам, а будто искало что-то, принюхиваясь к домам, как пёс принюхивается к следу.
Вот оно остановилось у избы тётки Марфы. Постояло, качнулось, словно от ветра, и двинулось дальше. Видно, тоски с Марфы было мало взять, не наестся.
Оно дошло до середины деревни, где стоял крепкий пятистенок кузнеца Вакулы. Самый богатый дом в Гнилом Куте. Резные наличники, крыльцо высокое, крашеное. Вакула жил справно, жена у него была румяная, детишки смешливые. Счастье там жило. Тёплое, пахнущее пирогами и силой.
Фигура замерла у ворот.
Я видела, как из щели в ставнях выглянул кто-то, и тут же ставня захлопнулась с глухим стуком.
Существо медленно, с каким-то жутким, старческим кряхтением — единственным звуком, который оно издало, — перевалилось через забор. Оно не пошло к двери. Оно просто село на ступеньки крыльца. Сгорбилось, упёрлось острыми локтями в колени и опустило лохматую голову.
Оно село ждать.
И тут же дом закричал.
Другие люди ничего не услышали. Для них дом молчал. Но я слышала, как брёвна завыли от боли, словно из них начали вытягивать живицу. Я слышала, как треснула печь внутри — звук был, будто хребет переломили.
«Больно... холодно... пусто...» — стонал дом кузнеца.
Стёкла в окнах вдруг помутнели, покрылись изнутри чёрной копотью, хотя дым из трубы не шёл. Потом раздался звон — лопнула крынка с молоком. Следом — детский плач. Но не громкий, требовательный, а тонкий, безнадёжный писк.
Я не выдержала. Подхватила пустые вёдра и бросилась бежать к мельнице, подальше от этого места, подальше от проклятого гостя.
Ночь прошла в бреду. Я забилась в угол на сеновале, зарылась в колючую солому с головой. Аграфена даже не хватилась меня, не пришла ругаться за разлитую воду. В доме мельничихи тоже было тихо — страх загнал всех под лавки.
Утром туман не рассеялся. Он стал ещё гуще, жёлтый, болезненный.
Я выбралась во двор, вышла на улицу. У колодца уже толпился народ. Бабы не голосили, мужики не курили. Все стояли тесной кучей, косясь в сторону дома кузнеца. Ну и я туда пошла, стала у плетня тихонечко
Там, на крыльце, всё так же сидело оно, Лихо. Не шевелилось. Словно куча старого тряпья, забытая кем-то.
Дверь избы со скрипом отворилась. Люди ахнули и подались назад. На порог вышел Вакула.
Вчера еще это был богатырь, косая сажень в плечах, борода лопатой, взгляд ясный. Сейчас передо мной стоял старик. Волосы побелели, как первый снег, плечи обвисли, руки тряслись. Он смотрел перед собой пустыми, выцветшими глазами и, казалось, не видел ни Лиха, сидящего у его ног, ни соседей.
— Сын... — прохрипел он, скрежеща вдруг проржавевшим голосом. — Ванюшка... не проснулся.
Он покачнулся и сел прямо на порог, рядом с чудовищем. Лихо даже не шелохнулось. Оно словно стало частью Вакулы, его тенью, его горбом.
Толпа заволновалась.
— К Марфе пойдёт потом! — взвизгнула какая-то баба.
— Или ко мне! У меня дочки малые! — подхватил мужик с соседней улицы.
— Гнать его надо! Вилами! Огнём!
— Тише вы! — цыкнул староста Архип, грузно топоча и поводя маленькими глазками. — Разорались... Оно шум-то любит. Беду накличете на себя.
Он вышел вперёд, теребя бороду. Посмотрел на сгорбленного кузнеца, на неподвижное Лихо. В глазах старосты мелькнул страх, но тут же сменился расчётливой злобой.
— Вилами тут не поможешь, — сказал Архип тихо. — Это не зверь лесной. Это Лихо Одноглазое. Оно, пока своего не возьмёт, не уйдет.
— Так взяло же! — всхлипнула тетка Марфа. — Вон, мальчонку взяло, Вакулу извело, и что там в избе делается, не ведаем ещё...
— Мало ему, — покачал головой староста. — Оно изголодалось, видать, раз самолично в деревню пришло. Ему душу надо отдать, добровольно.
Толпа затихла. Все понимали, к чему он клонит. Никто не хотел отдавать свою душу. Каждый начал пятиться, прятаться за спины соседей.
— Нужна душа, которую не жалко, — продолжил Архип, и взгляд его забегал по лицам, пока не упёрся в Аграфену.
Тётка моя встрепенулась. Она была бабой жадной, но сметливой. Она быстро оглянулась, и её взгляд — тяжелый, колючий — нашёл меня у плетня.
Я сжалась. Сердце ухнуло в пятки.
— Верно говоришь, Архип, — громко сказала мельничиха. — Есть у нас такая душонка. Пользы от неё — тьфу, только хлеб переводит. Немая, убогая. Может, для того её бог и держал, чтоб деревню спасти?
Она ткнула в меня пальцем. Палец был толстый, похожий на сардельку, и ноготь на нем был грязный.
— Так какая ж добровольность, коли силой погоним? — пискнул кто-то из задних рядов.
Архип зыркнул исподлобья, сплюнул в грязь.
— А мы её не свяжем. Мы её просто... направим. В ригу заведем, а там уж она сама перед ним встанет. Лихо не разбирает, кто в спину толкал, оно видит того, кто перед ним стоит. Главное — что душа ничья. Сирота ведь, да ещё и блаженная. У неё душа лёгкая, к земле не привязанная.
Люди поворачивались ко мне. Я видела их лица. Соседи, которых я знала всю жизнь. Дед Митрий, который вчера предупреждал меня, отвёл глаза и начал ковырять лаптем землю. Тётка Марфа поджала губы и перекрестилась.
Никто не сказал «нет». Никто не заступился. Страх за свои шкуры, за своих детей и коров был сильнее жалости.
— А и правда, — буркнул кто-то из мужиков. — Она ж все равно... неполноценная. Не живет, а так, небо коптит.
Архип кивнул.
— Берите её, мужики. Отведем к риге, что на болотах. Туда Лихо и приманим. Скажем: вот тебе, гость дорогой, угощение. Оставь нас, а её забирай.
Двое дюжих парней отделились от толпы. Они шли ко мне нехотя, боком, но шли.
Я хотела закричать. Хотела сказать, что я тоже живая, что мне тоже страшно, что я слышу, как плачет моя рубаха от страха. Но горло сдавило спазмом. Я открыла рот, но оттуда вырвалось лишь сиплое мычание.
— Ишь, мычит, — сплюнул один из парней, хватая меня за руку. — Пошли, убогая. Геройствовать будешь.
Второй схватил за другую руку. Пальцы у них были жёсткие, горячие.
Меня потащили прочь от колодца, прочь от людей. Я пыталась упираться, вырывалась, но силы были неравны.
Последнее, что я увидела, оглянувшись, — это Лихо на крыльце кузнеца. Оно медленно подняло голову. Волосы разошлись в стороны, и на меня глянул единственный глаз — мутный, белесый, как снятое молоко. Но в нём не было злобы. Была там такая бездонная, чёрная тоска, что на миг мне стало страшнее не за себя, а за весь этот мир, который породил такое чудовище.
— Ведите к болоту! — командовал Архип. — В старую ригу её! И засов проверьте!
Голоса вещей вокруг взвыли в один голос:
«Предали... продали... на смерть отдали...»
Но люди молчали. Слышен был только чавкающий звук шагов по грязи, когда меня уводили в туман.