Тарелка с ужином глухо стукнула о стол. Геннадий даже не поднял глаз от телефона.
— Ты понимаешь, что ты обуза?
Людмила замерла с полотенцем в руках. За двадцать пять лет совместной жизни она научилась пропускать мимо ушей большую часть его рассуждений — о политике, о соседях, о том, как правильно жить. Но это пропустить не получилось.
— Вот честно, Люда, я тут прикинул наши расходы за последний год. Знаешь, сколько на тебя уходит?
— На меня? — переспросила она, хотя прекрасно расслышала.
— На твои шмотки, на твои витаминки, на твои походы к косметологу. Я молчу про продукты, которые ты покупаешь втридорога на рынке, хотя в «Пятёрочке» всё то же самое.
— В «Пятёрочке» помидоры пластиковые.
— Вот, вот оно. Тебе подавай помидоры настоящие. А на какие деньги, Люда? На мои деньги.
Она села напротив. Двадцать пять лет садилась напротив и смотрела, как он ест. Сначала всегда пробовал, потом кивал или морщился, потом ел. Сегодня он даже не притронулся.
— Гена, к чему этот разговор?
— К тому, что мне пятьдесят три года, и я устал содержать человека, который ничего не делает.
— Я веду дом.
— Дом, — он хмыкнул так, будто она сказала что-то очень смешное. — Какой дом, Люда? Двушка в панельке. Что тут вести? Пропылесосить раз в неделю и макароны сварить?
— Я двадцать пять лет варю тебе не только макароны.
— Ну вот видишь, сама понимаешь, что это не работа. Любая женщина так может. А ты сидишь на моей шее и ножки свесила.
Людмила молчала. Она знала: если сейчас начнёт перечислять всё, что делала эти годы, — получится некрасиво. Будто оправдывается. Будто действительно виновата в том, что родила ему двоих детей, что ушла с работы, когда он попросил, что переехала в этот город, когда его повысили, что ни разу не упрекнула, когда он три года назад влез в кредит на машину, которую разбил через полгода.
— Я хочу пожить один, — сказал Геннадий. — Без тебя. Посмотреть, как это.
— Пожить один — это как?
— Это значит, что тебе нужно съехать.
— Съехать куда?
— Не знаю, Люда. Это твои проблемы. Квартира моя, ты тут не прописана.
— Я здесь живу двадцать лет.
— Живёшь, но это не твоя квартира. Юридически.
Он произнёс это слово с таким удовольствием, будто оно придавало ему веса. Юридически. Людмила вспомнила, как двадцать лет назад они покупали эту квартиру. Она тогда хотела вписать себя в документы, но Геннадий сказал, что это лишняя морока, что они же семья, что какая разница. Она согласилась, потому что тогда ей казалось — какая разница.
— Гена, у нас дети.
— Дети взрослые. Аньке тридцать, Серёге двадцать семь. Они давно своей жизнью живут.
— И что я им скажу?
— Что хочешь. Можешь сказать правду — что я устал тебя содержать.
Анька приехала через два дня. Людмила не хотела её вызывать, но дочь сама почувствовала что-то по голосу и примчалась из своего Подмосковья.
— Мам, ты серьёзно? Он тебя выгоняет?
— Он говорит, что хочет пожить один.
— Пожить один, — Анька передразнила отцовскую интонацию так точно, что Людмила невольно улыбнулась. — Это он после пятидесяти решил в холостяка поиграть?
— Он говорит, что я обуза.
— Ты? Обуза?
Дочь прошлась по кухне, открыла холодильник, посмотрела на ровные ряды контейнеров с едой, на подписанные баночки с заготовками.
— Мам, ты ему каждый день трёхразовое питание как в санатории. Ты ему рубашки гладишь так, что он в химчистку не ходит. Ты ему все платёжки оплачиваешь, записи к врачам делаешь, помнишь, когда у него техосмотр.
— Он говорит, это любая женщина может.
— Пусть найдёт любую и проверит.
— Ань, не надо так.
— А как надо, мам? Он тебе жизнь испортил. Ты же бухгалтером работала, помнишь? Хорошим бухгалтером. А потом он сказал — зачем тебе работа, я зарабатываю, сиди дома с детьми.
Людмила помнила. Она тогда работала в строительной фирме, и ей нравилось. Цифры, отчёты, всё чётко и понятно. Но Геннадий сказал, что негоже жене начальника отдела работать рядовым бухгалтером. Сказал — я тебя обеспечу. Сказал — занимайся домом, это важнее.
— Серёга знает? — спросила Людмила.
— Я ему написала. Он в шоке. Говорит, приедет на выходных.
— Не надо, у него работа.
— Мам, тут такое творится, а ты про его работу думаешь.
Анька осталась ночевать. Геннадий пришёл поздно, буркнул что-то невнятное и закрылся в спальне. Людмила постелила себе на диване в гостиной. Раньше ей казалось, что этот диван неудобный, а теперь он показался почти уютным. Может, потому что в спальне её больше не ждали.
Серёга приехал, как и обещал, в субботу. Людмила накрыла стол, хотя Анька говорила, что это лишнее.
— Он тебя выгоняет, а ты ему котлеты готовишь?
— Это не ему. Это вам. И это не котлеты, а тефтели.
— Мам, какая разница.
Геннадий вышел к столу с выражением лица человека, который вынужден терпеть неприятных родственников. Будто это не его дети приехали, а какие-то посторонние люди.
— Пап, что происходит? — сразу начал Серёга. — Мне Анька такого наговорила, я думал, она преувеличивает.
— Ничего особенного. Мы с твоей матерью решили пожить отдельно.
— Мы решили или ты решил?
— Я решил. Но это нормально, когда мужчина в семье принимает решения.
Серёга посмотрел на мать. Людмила пожала плечами.
— Пап, вы двадцать пять лет вместе. Четверть века. Ты понимаешь, что такое четверть века?
— Именно поэтому я и хочу отдохнуть.
— Отдохнуть от мамы? — Анька чуть не подавилась. — Ты вообще себя слышишь?
— Аня, не начинай. Вы оба взрослые люди и должны понимать, что в жизни всё меняется.
— Что изменилось-то? — не унимался Серёга. — У тебя кто-то появился?
— При чём тут это. Просто я хочу пожить для себя. Не думать о том, что кому-то надо готовить завтрак. Не отчитываться, куда пошёл.
— Ты никогда не отчитывался, — тихо сказала Людмила.
— Вот видишь, а всё равно как-то давит.
Дети переглянулись. Это был тот самый взгляд, который Людмила хорошо знала. Так они смотрели друг на друга в детстве, когда отец говорил что-то, с чем они были категорически не согласны, но спорить не хотели.
— Ладно, — сказал Серёга. — Допустим. А где маме жить?
— Это её проблемы.
— Её проблемы? Она всю жизнь тебе посвятила, а теперь это её проблемы?
— Не надо драматизировать. Она взрослый человек, найдёт работу, снимет комнату.
— Комнату, — повторила Анька. — Мам, тебе пятьдесят два года, и ты должна снимать комнату как студентка.
— Многие так живут, — пожал плечами Геннадий. — Это называется быть самостоятельной.
Людмила встала из-за стола. Ей вдруг стало очень тяжело смотреть на этого человека. На его уверенное лицо, на его сытую улыбку, на его руки, которые спокойно лежали на столе, будто он не рушил сейчас её жизнь.
— Гена, я уйду. Только дай мне две недели.
— Зачем тебе две недели?
— Я двадцать пять лет собирала этот дом. Дай мне хотя бы две недели, чтобы собрать свои вещи.
Он подумал. Потом кивнул. Будто делал ей одолжение.
Анька нашла для матери комнату в коммуналке через знакомых. Восемь тысяч в месяц, маленькая, но чистая, хозяйка приличная, не пьёт. Людмила переехала с двумя чемоданами и коробкой кухонных принадлежностей.
— Мам, может, к нам? — предлагала Анька. — Места мало, но что-нибудь придумаем.
— У вас однушка на троих. Куда я ещё.
— Ну хотя бы пока на ноги не встанешь.
— Встану, куда денусь.
Первую неделю Людмила просто лежала. Не от горя, а от непонимания, что делать дальше. Ей было пятьдесят два года, у неё не было работы, не было профессии, которую можно было бы применить, не было накоплений. Геннадий всегда сам распоряжался деньгами и выдавал ей на хозяйство.
Соседка по коммуналке, бойкая женщина лет шестидесяти по имени Зина, заглянула к ней на третий день.
— Чего лежишь-то? Заболела?
— Нет. Думаю.
— О чём думать, когда работать надо? Ты кем раньше была?
— Бухгалтером. Давно.
— Бухгалтером — это хорошо. Только сейчас везде программы эти, компьютеры.
— Я знаю.
— А у меня подруга в кулинарии работает. Им помощница нужна. Платят немного, но обеды бесплатные. Хочешь, сведу?
Людмила не хотела. Ей казалось унизительным — после двадцати пяти лет брака с начальником отдела идти в помощницы в кулинарию. Но потом она посчитала свои деньги, которых хватало ровно на два месяца, если не есть, и согласилась.
Кулинария называлась «У Нины», хотя никакой Нины там не было, а была Розалия Марковна — полная женщина с громким голосом и добрыми глазами.
— Значит, Людмила. Работала раньше?
— В общепите нет. Но готовить умею.
— Готовить все умеют. А режим выдержишь? Подъём в пять, к шести на точке.
— Выдержу.
— Посмотрим. Пока на салаты и нарезку. Оформление официальное, платим в срок, кормим два раза в день. Устраивает?
Людмила кивнула. Её всё устраивало. Её бы устроило что угодно, лишь бы не возвращаться в ту квартиру и не видеть Геннадия.
Работа оказалась тяжёлой. Людмила никогда не думала, что резать овощи по восемь часов — это так утомительно. Болели руки, болела спина, ноги к вечеру гудели. Но странным образом эта усталость приносила удовлетворение. Физическое, честное удовлетворение от того, что она что-то сделала и за это получила деньги.
— Ты молодец, — сказала ей Розалия Марковна через месяц. — Я думала, ты неделю продержишься, а ты смотри как вкалываешь.
— Я привыкла работать.
— Откуда привыкла-то? Ты же домохозяйкой была.
— Домохозяйка тоже работает. Просто бесплатно.
Розалия Марковна засмеялась.
— Это точно. Ладно, переведу тебя на горячее. Там интереснее и платят больше.
Геннадий позвонил через два месяца. Людмила уже забыла звук его голоса, хотя это было странно — забыть голос человека, с которым прожила полжизни.
— Люда, это я.
— Слышу.
— Как ты там?
— Нормально.
— Работаешь?
— Работаю.
Пауза. Людмила не собиралась её заполнять. Пусть сам говорит, зачем позвонил.
— Тут такое дело. Ты когда уходила, не показала, как стиральная машина работает.
— Там кнопка «вкл» и режим выбираешь.
— Какой режим?
— Зависит от того, что стираешь. Для белья один, для деликатного другой.
— А какой для рубашек?
Людмила назвала режим. Хотела положить трубку, но Геннадий продолжил:
— И ещё, тут счета пришли за коммуналку. Я не понял, куда платить.
— На счетах написано.
— Там какие-то цифры, реквизиты. Я раньше этим не занимался.
— Разберёшься.
Она положила трубку. Руки не тряслись, сердце билось ровно. Только во рту остался странный привкус — то ли горечи, то ли свободы.
К Новому году Людмила уже работала поваром. Розалия Марковна оценила её старательность и перевела на полную ставку. Зарплата была небольшая, но стабильная. Хватало на комнату, на еду, даже на скромные подарки внукам.
Да, Анька родила. Мальчика, Мишу. Людмила приезжала помогать по выходным, нянчила внука, варила молодым родителям супы и каши. Анька пыталась давать ей деньги, но Людмила отказывалась.
— Мам, возьми хотя бы на дорогу.
— У меня есть на дорогу.
— Откуда?
— Работаю.
Анька смотрела на неё как-то странно. Будто видела впервые.
— Мам, ты изменилась.
— Постарела?
— Нет. Помолодела вроде. И спокойная какая-то стала.
Людмила пожала плечами. Она не чувствовала себя ни помолодевшей, ни постаревшей. Просто другой. Человеком, который сам зарабатывает и сам решает, на что тратить. Это было непривычно и немного страшно, но в основном — хорошо.
От Серёги она узнала, что у Геннадия проблемы. Сына тоже вызвал какой-то срочный звонок с просьбой приехать разобраться.
— Пап, что случилось?
— Да эти чёртовы коммунальщики. Отключили свет, представляешь?
— За неуплату?
— Ну типа того. Я не понял их систему, там какие-то лицевые счета, разделённые платежи. Раньше мать этим занималась.
Серёга оплатил долг, подключил отцу свет обратно и потом звонил матери.
— Мам, он там как ребёнок беспомощный.
— Он взрослый мужчина.
— Он даже яичницу пожарить не может нормально. Я зашёл — у него на плите сковородка пригоревшая стоит. Говорит, хотел утром позавтракать, а там всё прилипло.
— Масла надо наливать.
— Я ему сказал. Он говорит, масло вредное.
Людмила вздохнула. Двадцать пять лет она готовила ему на оливковом масле, потому что он читал где-то, что оно полезнее. А теперь, значит, вредное.
— Он спрашивал про тебя, — добавил Серёга.
— Что спрашивал?
— Как ты, где ты. Я сказал, что работаешь.
— Правильно сказал.
— Он удивился. Спросил — кем это она работает. Я сказал — поваром. Он как-то скис.
— С чего бы ему киснуть.
— Не знаю, мам. По-моему, он думал, что ты вернёшься.
Год прошёл быстро. Людмила даже не заметила, как освоилась в новой жизни. Кулинария стала для неё почти родным домом. Она знала наизусть все рецепты, помнила вкусы постоянных клиентов, научилась договариваться с поставщиками и проверять накладные.
— Слушай, а ты правда бухгалтером работала? — спросила однажды Розалия Марковна.
— Давно, ещё до замужества.
— А чего ушла?
— Муж сказал, что ему бухгалтер в семье не нужен, ему жена нужна.
— Ну и дурак твой муж.
— Бывший.
— Тем более дурак.
Розалия Марковна помолчала, потом добавила:
— У меня тут такое дело. Я расширяться хочу. Вторую точку открыть, на другом конце города. Мне нужен человек, который будет там всё вести. И кухню, и документы. Ты бы справилась?
— Вести точку?
— Ну да. Заведующей, типа. Я тебе доверяю, ты работать умеешь.
Людмила не сразу нашлась что ответить. Заведующая. Она, которую муж выгнал за бесполезность.
— Я попробую, — сказала она наконец.
— Вот и договорились. С понедельника начинай осваиваться.
Новая точка оказалась в хорошем месте — рядом с бизнес-центром, поток клиентов стабильный. Людмила вставала теперь ещё раньше, но это её не угнетало. Ей нравилось приходить первой, включать свет, запускать плиту, раскладывать продукты.
Через полгода она сняла отдельную квартиру. Однушка на окраине, зато своя. Никаких соседей по коммуналке, никакой общей кухни. Свой холодильник, своя плита, свой диван.
Анька приехала на новоселье с Мишкой и тортом.
— Мам, тут уютно.
— Стараюсь.
— И как тебе одной?
— Нормально. Тихо.
— Не скучаешь?
Людмила подумала. Раньше ей казалось, что одиночество — это страшно. Что она не выдержит без мужа, без семьи, без привычного уклада. А теперь она сидела в своей квартире, пила чай из своей чашки и понимала, что скучает только по одному — по времени, которое потратила на человека, который этого не заслуживал.
— Не скучаю, Ань. Совсем.
Геннадий объявился на втором году её новой жизни. Позвонил не ей, а Серёге, попросил о встрече.
— Пап, что-то случилось?
— Приезжай, поговорить надо.
Серёга приехал и обомлел. Квартира, которую мать содержала в идеальном порядке, превратилась в подобие холостяцкой берлоги. Немытая посуда в раковине, пыль на полках, какие-то коробки из-под еды на столе.
— Пап, ты тут один живёшь?
— А с кем мне жить. Вы меня бросили все.
— Мы тебя не бросали. Ты сам маму выгнал.
— Я не выгонял, я просто хотел отдохнуть.
— Ну вот, отдыхаешь уже два года.
Геннадий сел на диван. Тот самый диван, на котором теперь спал. Обивка засалилась, на подлокотнике расплылось тёмное пятно.
— Сынок, мне плохо.
— В смысле плохо? Болеешь?
— Нет. То есть да, но не в этом дело. Я не справляюсь.
— С чем не справляешься?
— Со всем. С готовкой, с уборкой, со счетами этими бесконечными. Я думал, это всё ерунда, а оказывается, это работа. Настоящая работа.
Серёга молчал. Он не знал, что на это ответить. С одной стороны, отца было жалко. С другой — он сам это выбрал.
— Ты поговори с матерью, — попросил Геннадий. — Пусть вернётся.
— Пап, она не вернётся.
— Почему? Я готов всё простить.
— Ты готов простить? — Серёга даже привстал. — Ты её выгнал, а она тебе должна прощение просить?
— Ну я погорячился. С кем не бывает. Скажи ей, что я передумал.
— Пап, она работает. У неё своя жизнь. Она не сидит и не ждёт, когда ты передумаешь.
Геннадий посмотрел на сына так, будто тот сказал что-то совершенно невероятное.
— Работает? Кем она там работает? Посудомойкой?
— Заведующей кулинарией.
— Заведующей, — повторил отец с непонятной интонацией. — Надо же. А я думал, она без меня пропадёт.
Анька рассказала матери про разговор брата с отцом. Людмила слушала молча, помешивая сахар в чашке.
— Мам, ты что-нибудь скажешь?
— А что тут говорить.
— Ну он как бы просится обратно.
— Как бы просится — это не просится.
— Ладно, он просится обратно. Говорит, без тебя не справляется.
— Вот видишь. Без меня не справляется. А со мной я была обузой.
Анька вздохнула.
— Мам, я понимаю, что ты злишься.
— Я не злюсь, Ань. Я просто не хочу возвращаться.
— Совсем?
— Совсем.
— А если он изменится?
Людмила отставила чашку. Посмотрела на дочь внимательно.
— Ань, твоему отцу пятьдесят пять лет. Он не изменится. Он всю жизнь считал, что главный в семье тот, кто деньги приносит. Что домашняя работа — это не работа. Что жена должна обслуживать и не жаловаться. Он не изменится, он просто устанет жить один и захочет, чтобы его снова обслуживали.
— Может, ты несправедлива к нему.
— Может, и несправедлива. Но я два года живу одна, и знаешь что? Мне хорошо. Впервые за двадцать пять лет мне по-настоящему хорошо.
На работе случился скандал — поставщик привёз просрочку, и Людмиле пришлось разбираться. Она отправила всю партию обратно, написала претензию, нашла замену на рынке. Розалия Марковна была в восторге.
— Люда, ты золото. Другая бы приняла и молчала, а ты отстояла.
— Просрочку нельзя принимать.
— Я знаю, что нельзя. Но не все так делают.
Людмила пожала плечами. Для неё это было естественно — делать свою работу хорошо. Она и дома так всегда делала, просто там это никто не замечал.
Вечером ей позвонил Геннадий. Сам, впервые за два года.
— Люда.
— Слушаю.
— Нам надо поговорить.
— О чём?
— О нас.
— Гена, нет никаких «нас». Мы развелись два года назад.
— Юридически развелись. Но мы же столько лет вместе были.
— Были. А теперь не вместе.
Пауза. Людмила слышала его дыхание в трубке. Тяжёлое, какое-то надсадное.
— Люда, возвращайся домой.
— У меня есть дом.
— Это не дом, это съёмная квартира. А тут наша квартира, наш диван, наша кухня.
— Гена, ты сам мне сказал, что квартира твоя. Юридически, помнишь?
— Я погорячился тогда. Бес попутал.
— Бес два года путал?
— Люда, не ёрничай.
Она улыбнулась. Геннадий всегда говорил эту фразу, когда она отвечала ему не так, как он ожидал. Не ёрничай, Люда. Не умничай, Люда. Не спорь, Люда.
— Я не вернусь, Гена.
— Почему?
— Потому что мне хорошо без тебя.
— Как тебе может быть хорошо? Ты в кулинарии работаешь, в квартире снятой живёшь.
— Зато моё решение. Моя жизнь. Мои деньги.
— Люда, я не справляюсь.
— Я знаю. Серёжа рассказывал.
— И что, тебе не жалко меня?
Людмила подумала. Жалко ли ей этого человека, с которым она прожила двадцать пять лет? С которым растила детей, делила постель, строила то, что казалось ей семьёй?
— Жалко, Гена. Но не настолько, чтобы вернуться.
Геннадий стал звонить регулярно. Сначала раз в неделю, потом чаще. Людмила не брала трубку, и тогда он писал сообщения.
«Люда, давай поговорим как взрослые люди».
«Люда, я же не прошу невозможного».
«Люда, вспомни, как нам было хорошо».
Она не вспоминала. Точнее, вспоминала, но совсем другое. Как он критиковал её еду, хотя ел всё подчистую. Как закатывал глаза, когда она пыталась рассказать о своём дне. Как говорил «отстань, я устал», когда она хотела обсудить что-то важное.
«Нам было хорошо» — это была его версия их жизни. В её версии было иначе.
Третий год начался с того, что Розалия Марковна предложила Людмиле долю в бизнесе.
— Ты фактически и так партнёр. Вторая точка на тебе держится. Давай оформим официально.
— У меня нет денег на долю.
— А и не надо денег. Отработаешь. Я тебе десять процентов выделю, будешь получать с прибыли.
Людмила не сразу поверила. Она, которую муж считал неспособной ни на что, становилась совладельцем бизнеса. Пусть маленького, пусть всего десять процентов, но своего.
— Соглашайся, — сказала Зина, когда Людмила рассказала ей новость. Они с бывшей соседкой подружились и продолжали общаться. — Такой шанс раз в жизни бывает.
— Я боюсь.
— Чего бояться-то? Хуже, чем было, уже не будет.
— А если не справлюсь?
— Ты три года справлялась. Справишься и дальше.
Людмила согласилась. Подписала документы, получила официальный статус. Вечером сидела на кухне своей съёмной квартиры и думала о том, как странно складывается жизнь. Три года назад она была никем — просто женой, просто домохозяйкой, просто обузой. А теперь она совладелец бизнеса, человек с зарплатой и перспективами.
Анька позвонила в субботу вечером.
— Мам, тут такое дело.
— Что случилось?
— Папа в больнице.
Людмила села. Новость была неожиданной, хотя, наверное, не должна была быть. Геннадий никогда не следил за здоровьем, не ходил к врачам, не проверялся.
— Что с ним?
— Сердце. Серёга говорит, что-то серьёзное, но пока под наблюдением.
— Он с ним?
— Да. Я с Мишкой не могу поехать. Ты не съездишь?
Людмила помолчала. Ехать к человеку, который её выгнал? Который три года не мог признать, что был неправ? Который до сих пор считал, что она должна вернуться и обслуживать его?
— Съезжу, — сказала она.
В больнице пахло лекарствами и столовой. Геннадий лежал в палате на четверых, похудевший и какой-то серый.
— Люда, — он даже привстал, когда увидел её. — Пришла.
— Пришла.
Она села на стул рядом с кроватью. Серёга тактично вышел в коридор.
— Врачи говорят, надо образ жизни менять, — сказал Геннадий. — Питаться правильно, двигаться больше. А я не умею.
— Научишься.
— Одному сложно.
— Ты хотел один жить. Проверить, как это.
— Проверил. Плохо это.
Людмила молчала. Она смотрела на этого человека и пыталась понять, что чувствует. Жалость? Да. Обиду? Нет, уже нет. Любовь? Тоже нет. Что-то среднее, непонятное, похожее на усталость.
— Люда, я был неправ, — сказал Геннадий.
— Был.
— Ты не обуза.
— Знаю.
— Ты много делала. Я просто не замечал.
— Не замечал, потому что не хотел замечать.
— Наверное. Но теперь я понимаю. Вернись, Люда. Я без тебя пропаду.
Людмила встала. Подошла к окну, хотя смотреть там было не на что — только больничный двор с облезлыми скамейками.
— Гена, ты три года назад сказал, что без меня справишься лучше.
— Я ошибался.
— Ошибался. А я три года справлялась. Без тебя. Знаешь, что я поняла?
— Что?
— Что это я без тебя справляюсь лучше.
Он открыл рот, чтобы возразить, но она подняла руку.
— Не перебивай. Ты всю жизнь меня перебивал. Теперь дай сказать.
Геннадий закрыл рот.
— Ты считал, что я ничего не умею. Что я обуза, балласт, содержанка. А я работаю. Я зарабатываю. У меня теперь доля в бизнесе, представляешь? Доля. Я сама решаю, что мне делать и как жить. И мне хорошо.
— А мне плохо.
— Мне жаль, Гена. Правда жаль. Но я не собираюсь снова становиться твоей домработницей, которую можно выгнать, когда надоест, и позвать обратно, когда станет плохо.
— Я же сказал, что был неправ.
— Сказал. После трёх лет. После того, как попал в больницу. А если бы не попал? Ты бы позвонил и сказал «прости, был идиотом»?
Геннадий молчал. Оба знали ответ.
— Вот и я так думаю, — сказала Людмила. — Ты не вернуться меня зовёшь. Ты себе сиделку ищешь.
— Это неправда.
— Это правда, Гена. Просто ты её не видишь. Или не хочешь видеть.
Она вышла из больницы и встретила Серёгу у входа.
— Как он?
— Живой. Ноет, что без меня пропадёт.
— Мам, может, всё-таки попробовать?
— Нет, Серёж.
— Он изменился.
— Нет. Он напугался. Это разное.
Сын посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.
— Ладно. Я его понавещаю, пока тут.
— Навещай. Он твой отец. Но я к нему больше не приду.
Домой Людмила добиралась на автобусе. Было поздно, салон почти пустой. Она смотрела на проплывающие за окном фонари и думала о том, что три года назад такая поездка показалась бы ей адом. Одной, вечером, в автобусе. Без мужа, без дома, без будущего.
А теперь это была просто дорога домой. В её квартиру, к её жизни.
Спустя месяц Геннадий выписался из больницы. Серёга помог ему добраться до квартиры, купил продуктов, объяснил, как разогревать еду в микроволновке.
— Пап, тебе нужно найти кого-то, кто будет присматривать.
— Сиделку, что ли? — скривился Геннадий.
— Или помощницу по хозяйству. Или просто соседку какую-нибудь договориться, чтобы заглядывала.
— Мне жена нужна, а не соседка.
— У тебя была жена. Ты её выгнал.
Геннадий отвернулся. Разговор был ему неприятен. Всё было неприятно — и эта запущенная квартира, и его собственная беспомощность, и то, что дети смотрели на него с жалостью, а не с уважением.
— Она ещё пожалеет, — буркнул он.
— Не думаю, пап. Она счастлива.
— Счастлива? В своей кулинарии?
— Да. В своей кулинарии. Со своей долей в бизнесе. Со своей жизнью.
Людмила узнала от Аньки, что Геннадий нашёл всё-таки какую-то женщину. Не жену, но помощницу. Приходит три раза в неделю, убирает, готовит, следит за таблетками.
— И как он с ней?
— Ворчит. Говорит, что всё не так делает. Что суп жидкий, каша густая, котлеты не такие.
— Ну хоть живой.
— Мам, тебе правда всё равно?
Людмила подумала.
— Не всё равно. Но и не настолько важно. Ань, понимаешь, я двадцать пять лет жила его жизнью. Его проблемами, его желаниями, его настроением. А теперь я живу своей. И мне так нравится.
— Ты его разлюбила?
— Я его давно не любила, Ань. Просто не понимала этого. Думала, что так и надо — терпеть, прощать, закрывать глаза.
— А теперь?
— А теперь я знаю, что можно по-другому.
Прошёл ещё год. Кулинария расширилась, открыли третью точку. Людмила уже не вставала в пять утра — у неё были сотрудники, которые справлялись с утренней сменой. Она приезжала к десяти, проверяла отчёты, решала вопросы с поставщиками, иногда сама становилась к плите, когда хотелось.
Мишка пошёл в детский сад, Анька вышла на работу. Серёга наконец-то познакомил маму со своей девушкой. Людмила одобрила.
— Мам, а ты не хочешь кого-нибудь найти? — спросила Анька однажды.
— Найти?
— Ну, мужчину. Тебе же пятьдесят пять всего.
Людмила засмеялась.
— Ань, мне не нужен мужчина. Мне хорошо одной.
— Совсем-совсем?
— Совсем. Я двадцать пять лет жила с мужчиной и была несчастна. А теперь живу одна и счастлива. Зачем мне опять?
— Ну мало ли. Может, кто-то хороший попадётся.
— Может, и попадётся. Но я искать не буду. И менять свою жизнь тоже не буду.
Геннадий позвонил в последний раз перед Новым годом. Людмила взяла трубку, хотя обычно не брала.
— Люда.
— Слушаю.
— С наступающим.
— И тебя.
Пауза.
— Как ты?
— Хорошо. А ты?
— Нормально. Живу.
— Ну и хорошо.
Ещё пауза.
— Люда, я всё думаю о том, что тогда сказал. Ну, что без тебя справлюсь лучше.
— Помню.
— Я ведь ошибся, да?
— Ошибся.
— А ты нет.
Людмила помолчала. Потом сказала:
— Я тоже ошиблась, Гена. Двадцать пять лет ошибалась. Думала, что это любовь, что это семья, что так и надо. А потом ты меня выгнал, и я поняла, что настоящая жизнь только начинается.
— Обидно.
— Может быть. Но это правда.
— Ладно. С Новым годом тогда.
— С Новым годом.
Она положила трубку. Посмотрела на ёлку, которую сама нарядила в своей квартире. Маленькая, настольная, но своя. Вся эта жизнь — маленькая, небогатая, но своя.
На столе остывал чай. Людмила подошла, сделала глоток. Пора было собираться к Аньке — обещала приехать пораньше, помочь с готовкой.
Она надела пальто, взяла сумку с подарками и вышла из квартиры.
За дверью начиналась её жизнь. Та самая, которую она выбрала сама.