Вилка звякнула о тарелку — Кристина выдернула её из рук невестки одним коротким движением.
— Настенька, вилки же справа кладут, а не слева, — голос мягкий, почти ласковый. — Ты просто не знала, ничего страшного.
— Извините, я переложу...
— Да ладно, я сама.
Людмила Петровна сидела на кухне и смотрела на эту сцену. Ничего особенного вроде бы. Кристина, жена сына Виталия, накрывала на стол. Настя, молодая супруга внука Димы, помогала раскладывать приборы. Обычный семейный обед.
Только по спине Людмилы Петровны полз холодок. Потому что двадцать лет назад она сама говорила точно так же. Слово в слово. Интонация в интонацию.
— Иди лучше проверь, как там мясо в духовке, — продолжала Кристина. — А то ты в прошлый раз пересушила, помнишь?
Настя покраснела и метнулась к плите. Людмила Петровна смотрела на это и чувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается. Не от жалости к девочке, хотя и это тоже. От узнавания.
Людмиле Петровне исполнилось семьдесят в прошлом году, и она уже давно не питала иллюзий насчёт собственной персоны. Зеркало показывало усталую пожилую женщину с седыми волосами, которые она упорно красила в каштановый, и с морщинами, которые никакой крем уже не разгладит. Но дело было не во внешности.
Дело было в том, что она наконец-то начала видеть себя со стороны. И зрелище это было, мягко говоря, не из приятных.
— Мам, ты чего застыла? — окликнул её сын Виталий. — Кристина зовёт к столу.
— Иду, — отозвалась она и медленно поднялась со стула.
Виталий. Единственный сын, которого она когда-то так любила, что готова была на всё. Вот только «всё» оказалось не тем, чем нужно. И теперь он приглашал её в гости раз в три месяца, разговаривал вежливо, но отстранённо, и смотрел как на дальнюю родственницу, которую положено терпеть по праздникам.
А ведь когда-то они были так близки. Когда-то он рассказывал ей всё, советовался по каждому поводу, звонил каждый день. Это было до Светы.
Света появилась в их жизни, когда Виталию было двадцать пять. Людмила Петровна сразу поняла: эта девушка ей не подходит. То есть не сыну, конечно, а ей. Потому что сын-то был в восторге.
— Мам, она такая умная, ты не представляешь, — захлёбывался он тогда. — И красивая, и готовить умеет, и вообще...
Людмила Петровна смотрела на эту Свету и видела только одно: соперницу. Потому что сын теперь бегал к ней, а не к матери. Советовался с ней, а не с матерью. И вообще вёл себя так, будто мать перестала существовать.
— Она тебе не пара, — сказала тогда Людмила Петровна.
— С чего ты взяла?
— Материнское сердце не обманешь.
Это была её любимая фраза. Материнское сердце. Она произносила её так, будто это был неоспоримый аргумент, карта, которая бьёт все остальные. И Виталий тогда замолчал, потому что против материнского сердца не попрёшь.
Они всё-таки поженились. Людмила Петровна плакала на свадьбе, и все думали, что от счастья. Только Света смотрела на неё странно, будто понимала что-то такое, чего не понимали другие.
После свадьбы началось самое интересное. Людмила Петровна приходила к ним в квартиру каждый день. Без звонка, без предупреждения.
— Я же мать, мне что, теперь к родному сыну с докладом являться?
Света молчала. Виталий мялся. А Людмила Петровна хозяйничала в их холодильнике, критиковала порядок в шкафах и давала советы по ведению хозяйства.
— Светочка, ты разве не знаешь, что мясо нужно сначала обжарить, а потом тушить? Я тебя научу, не переживай. Ты ведь из простой семьи, откуда тебе знать такие тонкости.
Света была из вполне нормальной семьи, её мама работала бухгалтером, отец — инженером. Но для Людмилы Петровны это была «простая семья», потому что сама она когда-то работала в отделе кадров на заводе и считала это верхом карьерного успеха.
Через год Света забеременела. Людмила Петровна восприняла это как личное оскорбление.
— Рано вам ещё детей заводить, вы сами ещё дети, — заявила она сыну. — И вообще, Света слабенькая какая-то, как она будет рожать? У неё таз узкий.
— Мам, откуда ты знаешь про её таз?
— Вижу. Материнский глаз не обманешь.
Виталий снова замолчал. А Людмила Петровна стала приходить к ним ещё чаще, потому что «беременной нужен уход».
— Светочка, тебе нельзя тяжёлое поднимать, дай я сама. И вообще, ты как-то бледно выглядишь, может, тебе к врачу сходить? У меня знакомая работает в поликлинике, я договорюсь.
Света отнекивалась, но Людмила Петровна всё равно договаривалась. И потом рассказывала всем знакомым, как она заботится о невестке, которая этого совершенно не ценит.
Дима родился здоровым крепким мальчиком. Людмила Петровна приехала прямо из роддома и первым делом заявила:
— Ну всё, теперь я буду помогать. Одна ты, Света, не справишься, это я тебе как опытная мать говорю.
И начала помогать. То есть критиковать. Каждое действие Светы подвергалось анализу и осуждению.
— Ты неправильно держишь ребёнка.
— Ты его перекармливаешь.
— Ты его недокармливаешь.
— Почему у него такой цвет лица? Ты что-то не то ешь.
— Почему ты его не кормишь грудью? Вот я Виталика кормила до полутора лет.
— Почему ты его до сих пор кормишь грудью? Пора уже отучать.
Света терпела. Год. Два. Три. А Людмила Петровна не унималась.
Однажды она пришла к ним домой и застала такую картину: Света сидела на кухне и плакала, а Виталий стоял рядом с растерянным видом.
— Что случилось? — Людмила Петровна сразу взяла быка за рога. — Виталий, что ты сделал?
— Я? Ничего.
— Тогда почему она плачет?
Света подняла заплаканное лицо и вдруг сказала:
— Потому что вы мне жизнь сломали. Вы понимаете это вообще?
Людмила Петровна опешила. Такого поворота она не ожидала.
— Я? Да я для вас всё делаю. Я помогаю, забочусь, переживаю.
— Вы меня унижаете каждый день, — тихо сказала Света. — Каждый божий день. Я уже забыла, когда последний раз чувствовала себя нормальным человеком. Всё, что я делаю, — плохо. Как ни повернись, вам не угодишь. И Виталик всегда на вашей стороне.
— Потому что он мой сын.
— Он мой муж.
Повисла тишина. Виталий переводил взгляд с матери на жену и обратно. А Людмила Петровна уже знала, что скажет дальше. Она столько раз репетировала эту речь.
— Виталик, — произнесла она с дрожью в голосе, — ты видишь, как она со мной разговаривает? С твоей матерью? Я для неё всё делала, а она мне такое в лицо. Нет, я этого не переживу. У меня сердце слабое, ты же знаешь.
Виталий знал. Про слабое сердце он слышал с детства. Правда, никаких проблем с сердцем у Людмилы Петровны не было, но кардиограмму сын же не проверял.
После того разговора всё покатилось под откос. Людмила Петровна звонила сыну каждый день и жаловалась на Свету. Приходила к ним и демонстративно молчала, изображая оскорблённую невинность. Рассказывала всем родственникам, какая невестка ей попалась: грубая, неблагодарная, не умеет готовить — и вообще непонятно, за что сын её любит.
Родственники сочувствовали. Виталий мучился. А Света всё чаще уезжала к своим родителям с Димкой, потому что дома находиться стало невыносимо.
— Вот видишь, — говорила тогда Людмила Петровна сыну. — Она тебя не любит. Любила бы — не сбегала бы постоянно.
— Мам, она от тебя сбегает, а не от меня.
— То есть ты считаешь, что твоя мать виновата? Родная мать, которая тебя вырастила, ночей не спала?
И Виталий снова сдавался. Потому что против материнского сердца и бессонных ночей аргументов у него не было.
Развод случился через четыре года после свадьбы. Людмила Петровна праздновала победу, хотя виду не показывала.
— Я же говорила, что она тебе не пара, — сказала она сыну. — Материнское сердце не обманешь.
Виталий посмотрел на неё как-то странно, но ничего не ответил. А через полгода познакомился с Кристиной.
Кристина была совсем другая. Она сразу поняла расклад и приняла правила игры. Людмилу Петровну она называла «мамочкой», выслушивала все советы с благодарной улыбкой и никогда не спорила. Идеальная невестка.
Вот только Виталий после второй свадьбы стал каким-то чужим. Звонил редко, в гости почти не приглашал, а когда Людмила Петровна приходила сама, разговаривал вежливо, но сухо. Как с посторонней.
— Ты почему ко мне охладел? — однажды спросила она напрямик.
— Я не охладел, мам. Просто занят.
— А раньше не занят был?
— Раньше по-другому было.
Людмила Петровна хотела спросить, как именно «по-другому», но побоялась ответа. Потому что где-то в глубине души уже начинала понимать.
Дима вырос у Светы. Людмила Петровна видела внука редко, только когда Виталий забирал его на выходные. Света не препятствовала общению, но сама с бывшей свекровью не встречалась. И правильно делала, если честно.
Дима вырос хорошим парнем. Окончил институт, устроился на работу, а год назад женился на Насте. И вот тут началось самое интересное.
Потому что Кристина, идеальная невестка, вдруг превратилась в кошмарную свекровь. Как будто роль такая, и её обязательно нужно сыграть.
— Настенька, ты сегодня как-то бледненько выглядишь, — говорила Кристина за обедом. — Может, тебе витамины попить?
— Спасибо, я нормально себя чувствую.
— Ну как знаешь. Я просто забочусь.
Дима молчал. Виталий молчал. А Людмила Петровна смотрела на это и не могла поверить своим глазам.
— Кстати, Дима, — продолжала Кристина, — я тебе котлеты твои любимые приготовила. Знаю, что Настя такие не делает, но я-то рецепт помню.
— Я могу научиться, — тихо сказала Настя.
— Да ладно, зачем тебе, я же всегда приготовлю. Мне не трудно.
Людмила Петровна видела, как девочка опустила глаза в тарелку. И это было как удар под дых, потому что Света когда-то точно так же опускала глаза. И молчала. И терпела.
После обеда Людмила Петровна отозвала Кристину в сторону.
— Кристина, мне нужно с тобой поговорить.
— Да, мамочка?
— Ты не замечаешь, что слишком давишь на Настю?
Кристина удивлённо подняла брови.
— Я? Давлю? Да что вы, я просто помогаю. Она же молодая совсем, неопытная.
— Вот именно. А ты её критикуешь на каждом шагу.
— Это не критика, это советы. Вы же сами меня когда-то учили, я и научилась. Теперь её научу.
Людмила Петровна хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что Кристина была права. Она её научила. Научила быть идеальной женой для сына, а заодно показала, как нужно обращаться с невестками.
Вечером Людмила Петровна лежала в своей пустой квартире и думала. Муж её умер пять лет назад, и с тех пор она жила одна. Раньше это казалось нормальным, потому что был сын, была невестка, был внук. А теперь сын общался с ней через силу, внук её почти не знал, а невестка... невестка превратилась в её собственную копию.
Это было странное чувство. Как будто смотришь фильм про себя, только в главной роли кто-то другой. И понимаешь, какой это на самом деле ужасный фильм.
Через неделю Людмила Петровна снова была у сына. На этот раз она специально приехала пораньше, чтобы застать Настю одну.
— Настенька, можно тебя на минутку?
Девушка напряглась, но кивнула.
— Я хотела тебе сказать. Ты не обращай внимания на Кристину. Она не со зла, просто так воспитана.
— Я понимаю, — ровным голосом ответила Настя.
— Нет, ты не понимаешь. Я сама была такая. Много лет назад. И я знаю, чем это заканчивается.
Настя посмотрела на неё с удивлением.
— Вы?
— Да, я. Я выжила первую жену своего сына. Димину маму. Точно такими же методами. Этими советами, намёками, слезами. И теперь я смотрю на Кристину и вижу себя двадцатилетней давности.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Потому что хочу, чтобы ты не сломалась. Чтобы ты понимала: дело не в тебе. Дело в ней. В её страхах, в её ревности, в её комплексах.
Настя молчала. А потом тихо спросила:
— И что мне делать?
— Не знаю. Честно — не знаю. Я бы сказала «разговаривать», но сама никогда никого не слушала. Может, Дима как-то повлияет.
— Дима считает, что его мачеха всегда права.
— Мой сын тоже так считал.
— И чем всё закончилось?
Людмила Петровна помолчала.
— Разводом. И тем, что сын перестал со мной нормально общаться. Вот уже двадцать лет.
Разговор с Настей не дал результата. Девочка выслушала, кивнула и продолжила терпеть. А Кристина продолжила советовать.
Тогда Людмила Петровна решила поговорить с самой Кристиной. По-серьёзному.
— Кристина, нам надо поговорить.
— Конечно, мамочка. Что-то случилось?
— Да. Ты делаешь то же самое, что когда-то делала я. Со Светой.
Кристина нахмурилась.
— Не понимаю, о чём вы.
— О том, как ты обращаешься с Настей. Ты её унижаешь.
— Я? Да вы что! Я ей помогаю.
— Вот и я так думала. Что помогаю. Что советую. Что направляю. А на самом деле унижала человека каждый день. И в итоге разрушила брак собственного сына.
Кристина смотрела на неё как на сумасшедшую.
— Людмила Петровна, извините, но мне кажется, вы путаете. Я ничего такого не делаю. Я просто хочу, чтобы у Димы было всё хорошо.
— Вот и я хотела. Только хорошо для сына — это не значит выжить его жену. Это значит дать им жить своей жизнью.
— Я даю.
— Нет. Ты постоянно лезешь. С советами, с критикой, с этими котлетами.
Кристина вспыхнула.
— Знаете что? Вы сами-то посмотрите на себя. Сами всю жизнь командовали, а теперь меня учите? Да я просто делаю то, что всегда видела в этой семье. Вы же меня этому научили.
Это была правда. И от этой правды Людмиле Петровне стало совсем плохо.
Она пыталась поговорить с Виталием. Но сын только отмахнулся.
— Мам, не лезь. Кристина знает, что делает.
— Она делает то же самое, что делала я со Светой.
— И что?
— Как это «и что»? Это плохо. Это разрушит брак Димы.
Виталий посмотрел на неё долгим взглядом.
— Мам, ты серьёзно сейчас? Ты пришла ко мне жаловаться на то, что твоя невестка ведёт себя как ты сама?
— Да. Потому что я была неправа. И она неправа.
— А раньше ты так не думала.
— Раньше я много чего не думала. Я была неправа.
Виталий усмехнулся, но как-то невесело.
— Ну надо же. Двадцать лет прошло, и ты вдруг поняла, что была неправа. Замечательно. И что мне теперь с этим делать?
— Помочь Насте.
— С чего это? Пусть сами разбираются. Я в своё время разбирался, и они пусть.
— Но ты же видишь, что происходит.
— Вижу. И знаешь что? Мне всё равно.
Это было как пощёчина. Людмила Петровна смотрела на сына и не узнавала его. Когда он стал таким?
А потом поняла: тогда. Двадцать лет назад. Когда она заставила его выбирать между женой и матерью, а он выбрал мать. И часть его умерла в тот момент. Та часть, которая умела любить и сочувствовать.
Людмила Петровна не сдавалась. Она поговорила с Димой.
— Димочка, Кристина немного перегибает палку с Настей.
— Бабуль, она просто заботится.
— Нет. Она её унижает. Я знаю, потому что сама такое делала. С твоей родной мамой.
Дима посмотрел на неё с интересом.
— Ты про это редко говоришь.
— Потому что стыдно. Мне очень стыдно, Дима. Я разрушила семью твоего отца. Выжила твою маму. И теперь смотрю, как история повторяется.
— И что ты предлагаешь?
— Защити Настю. Поговори с Кристиной. Не позволяй ей.
Дима помолчал.
— Бабуль, я не хочу ссориться с Кристиной.
— Почему?
— Потому что она всегда была рядом. Она меня растила, когда я приезжал к отцу, помогала, поддерживала. А Настя... Настя только год как появилась.
— То есть ты выберешь её?
— Я никого не буду выбирать. Они сами разберутся.
Людмила Петровна смотрела на внука и видела в нём своего сына. Такого же безвольного. Такого же не желающего видеть проблему. Яблоко от яблони.
Ничего не получалось. Ни с кем. Все смотрели на Людмилу Петровну как на выжившую из ума старуху, которая суётся не в своё дело.
— Вы же сами такая были, — сказала ей Настя при последней встрече. — Какое право вы имеете меня учить?
— Именно потому, что была такая. Я знаю, чем это заканчивается.
— Знаете что? Оставьте меня в покое. Я сама разберусь.
И Людмила Петровна осталась в покое. Одна. Со своими мыслями и воспоминаниями.
В одну из бессонных ночей она вдруг подумала о Свете. О той самой Свете, которую когда-то выжила из семьи. Как она сейчас? Что с ней? Жива ли вообще?
Людмила Петровна достала старый телефонный справочник, который хранила на всякий случай. Светы там, конечно, не было — она съехала с той квартиры много лет назад. Но были её родители.
С замиранием сердца Людмила Петровна набрала номер.
— Алло?
— Здравствуйте. Это Людмила Петровна, бывшая свекровь Светы. Вы меня помните?
Долгая пауза.
— Помню, — наконец ответил женский голос. — И что вам нужно?
— Я хотела бы поговорить со Светой. Это возможно?
Ещё одна пауза.
— Зачем?
— Попросить прощения.
Пауза была такой долгой, что Людмила Петровна решила: сейчас бросят трубку. Но голос вернулся.
— Я передам ей ваш номер. Если она захочет, сама позвонит.
Света позвонила через три дня.
— Людмила Петровна? Это Света. Мама сказала, вы хотели со мной поговорить.
Голос был спокойный, даже доброжелательный. Совсем не такой, какой Людмила Петровна ожидала услышать.
— Да. Света, я хотела попросить у тебя прощения.
— За что?
— За всё. За то, как я с тобой обращалась. За то, что разрушила твой брак. За то, что много лет назад не понимала, какую боль тебе причиняю.
Снова пауза. А потом Света сказала то, чего Людмила Петровна никак не ожидала:
— Я вас давно простила. Много лет назад.
— Правда?
— Правда. Знаете, первые несколько лет после развода я вас ненавидела. Потом злилась. Потом... перестала. Потому что поняла: вы мне сделали одолжение.
— В каком смысле?
— Если бы не вы, я бы так и жила с Виталием. А он, простите, бесхарактерный человек. Не муж, а тень своей матери. Я ушла от него и через два года встретила нормального человека. Вышла замуж. Родила ещё двоих детей. Сейчас я счастлива. По-настоящему.
Людмила Петровна молчала. Она не знала, что сказать.
— Так что спасибо вам, — продолжала Света. — Если бы не ваши придирки и скандалы, я бы продолжала тянуть эту лямку. А так — сбежала. И это было лучшее решение в моей жизни.
Они договорились встретиться. Света предложила кафе недалеко от центра, и Людмила Петровна согласилась.
Она узнала её сразу, хотя прошло двадцать лет. Света почти не изменилась: те же тёмные волосы, только теперь с проседью, те же яркие глаза, только морщинки вокруг них добавились.
— Здравствуйте, Людмила Петровна.
— Здравствуй, Света.
Они сели за столик. Заказали чай.
— Вы хорошо выглядите, — сказала Света.
— Спасибо. Ты тоже.
Повисла неловкая пауза. А потом Людмила Петровна выпалила всё, что накопилось.
— Света, я не знаю, как объяснить. Я столько лет была уверена, что поступаю правильно. Что защищаю сына. Что ты ему не подходишь. А недавно увидела, как моя невестка делает то же самое с женой моего внука, и поняла...
— Что поняли?
— Что это чудовищно. Что я была чудовищем. Что я сломала жизнь не только тебе, но и своему сыну.
Света кивнула.
— Да. Виталий так и не оправился. Дима мне рассказывает иногда. Они же общаются.
— Я знаю.
— Он говорит, что отец как будто заморожен. Ничего не чувствует, ни на что не реагирует. Живёт с Кристиной как сосед. Работает, ест, спит. И всё.
Людмила Петровна почувствовала, как к глазам подступают слёзы.
— Это я его таким сделала?
— Не знаю. Может, он изначально таким был. А может, сломался, когда выбрал вас вместо меня. Выбор-то был не его — вы ему не оставили вариантов.
— Я думала, что спасаю его.
— От чего?
— От тебя. От ошибки. От неправильного брака.
Света улыбнулась, но улыбка была грустная.
— А знаете, что самое смешное? Я его любила. По-настоящему. И он меня любил. Мы могли бы быть счастливы. Если бы вы нам позволили.
— Простишь когда-нибудь? — тихо спросила Людмила Петровна.
— Я же сказала: уже простила. Давно. Но вы не за моим прощением пришли.
— А за чьим?
— За своим. Вы хотите простить себя. А для этого нужно, чтобы жертва сказала, что всё в порядке. Так вот, говорю: всё в порядке. Моя жизнь сложилась хорошо. Я счастлива. Можете успокоиться.
Людмила Петровна смотрела на эту женщину, которую когда-то ненавидела, и не могла поверить. Как она могла её ненавидеть? За что?
— А Виталий как? — спросила вдруг Света. — Он вас простил?
Людмила Петровна покачала головой.
— Нет. Он со мной почти не разговаривает. Вежливо, но отстранённо. Как с чужой.
— Это больно?
— Очень.
Света кивнула.
— Вот это и есть ваше наказание. Не моё непрощение, которого уже давно нет. А его. Он не может вас простить, потому что выбрал вас. И этот выбор сломал ему жизнь.
— Я не хотела этого.
— Конечно, не хотели. Никто не хочет. Все хотят как лучше. Только получается как всегда.
Они допили чай и вышли из кафе.
— Спасибо, что согласилась встретиться, — сказала Людмила Петровна.
— Не за что. И знаете, мне кажется, вы зря мучаетесь. Вы не виноваты в том, что Виталий такой, какой есть. Он сам сделал свой выбор.
— Я ему не оставила вариантов.
— Оставили. Он мог выбрать меня. Но выбрал вас.
— Ты его осуждаешь?
— Нет. Просто констатирую факт. Взрослый человек отвечает за свои решения. Даже если его к ним подталкивали.
Людмила Петровна вернулась домой с чувством, которое не могла определить. Вроде бы прощение получено. Света не держит зла, живёт хорошо, счастлива. А легче не стало.
Потому что это было чужое прощение. А нужно было своё. Своего сына.
Она набрала номер Виталия.
— Да, мам?
— Виталик, я хочу поговорить с тобой. Серьёзно.
— О чём?
— О Свете. О нас. О том, что было двадцать лет назад.
Долгая пауза.
— Мам, может, не надо?
— Надо. Я встречалась со Светой. Просила прощения.
— И что она сказала?
— Что простила давно. Что я сделала ей одолжение, потому что она ушла от тебя и нашла нормального мужа. Что теперь счастлива.
Виталий молчал. А потом сказал:
— Рад за неё.
— А за себя?
— Что за себя?
— Ты рад за себя?
Снова молчание.
— Мам, зачем ты это делаешь?
— Потому что хочу понять. Ты меня простил?
— За что?
— За то, что разрушила твой первый брак. За то, что заставила тебя выбирать. За то, что столько лет была невыносимой свекровью.
Виталий молчал так долго, что Людмила Петровна решила: он положил трубку. Но потом голос вернулся.
— Нет.
— Нет — что?
— Не простил. И не знаю, смогу ли.
— Почему?
— Потому что ты отняла у меня любовь. Единственную настоящую любовь в моей жизни. И я тебя послушал. Выбрал тебя. А потом понял, что выбрал пустоту.
— Но Кристина...
— Кристина — хорошая жена. Удобная. Послушная. Никогда не спорит. Но я её не люблю. И она меня не любит. Мы живём как соседи по коммунальной квартире. Вежливые такие соседи, которые друг друга стараются не замечать.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
— Я могу что-то исправить?
— Нет. Время ушло. Света счастлива с другим. Я привык жить так, как живу. А ты... ты просто получила то, чего добивалась.
— Я не этого хотела.
— А чего?
— Чтобы ты был счастлив.
— Ну вот. Хотела счастья, а получилось как всегда.
Людмила Петровна положила трубку и долго сидела неподвижно.
Прощение получено — от Светы. Лёгкое, почти насмешливое прощение человека, которому всё равно, потому что жизнь давно пошла по другому руслу.
А от сына прощения не будет. Никогда. Потому что он не может простить не её, а себя. За тот выбор, который сделал двадцать лет назад. За трусость. За слабость. За то, что позволил матери разрушить своё счастье.
И это страшнее любой ненависти.
Через месяц Людмила Петровна узнала, что Дима с Настей разводятся. Девочка не выдержала и ушла.
— Туда ей и дорога, — сказала Кристина. — Не ценила семью.
Дима молчал. Виталий молчал. А Людмила Петровна смотрела на это и думала: история повторяется. Опять свекровь выживает невестку. Опять сын выбирает мать. Опять всё летит в тартарары.
Только теперь она видела это со стороны. И ничего не могла изменить.
— Димка, позвони ей, — сказала она внуку. — Попроси прощения. Может, ещё не поздно.
— Бабуль, она сама ушла.
— Ушла, потому что её выжили. Как когда-то твою маму.
Дима посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то похожее на понимание.
— Ты правда жалеешь о том, что сделала?
— Каждый день.
— И что, легче от этого?
— Нет.
— Тогда зачем жалеть?
Людмила Петровна не нашла, что ответить. А Дима ушёл к Кристине — обсуждать, как теперь жить дальше.
Она сидела на кухне в своей пустой квартире и смотрела на телефон. Можно позвонить Виталию. Можно попробовать ещё раз. Объясниться. Попросить прощения. Поклясться, что больше никогда.
Но какой в этом смысл?
Двадцать лет назад она была той самой свекровью, которая ломает браки. Десять лет назад научила этому свою невестку. А теперь сидит и жалеет о том, чего не вернуть.
Виталий не простит. Это ясно. Не потому, что злой или мстительный. А потому, что прощение означает признать: он сам виноват. Он сам выбрал мать вместо жены. Он сам разрушил своё счастье.
Проще не прощать. Проще держать обиду на мать. Проще думать, что это она во всём виновата.
А может, так оно и есть.
Людмила Петровна встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Усталая семидесятилетняя женщина с крашеными волосами и морщинами, которые никакой крем не разгладит.
Когда-то она была молодой и красивой. Когда-то у неё был любящий муж, обожающий сын и куча планов на будущее.
Теперь муж умер, сын отдалился, а планы... какие планы в семьдесят лет?
Света простила. Света счастлива. Света говорит «спасибо за одолжение» и живёт своей жизнью.
А Людмила Петровна получила то, чего добивалась. Сына при себе. Послушного, удобного, сломанного.
И это больше всего похоже на наказание.
На следующий день она позвонила Насте. Девочка взяла трубку не сразу и говорила настороженно.
— Людмила Петровна? Что-то случилось?
— Настя, я просто хотела сказать: ты правильно сделала, что ушла.
— В смысле?
— В прямом. Не возвращайся. Не слушай, если будут уговаривать. Не повторяй ошибку Виталия.
— Какую ошибку?
— Он когда-то выбрал мать вместо жены. И сломал себе жизнь. Не делай так.
Настя молчала. А потом сказала:
— Спасибо. Я и не собиралась возвращаться.
— Вот и молодец.
— Людмила Петровна, можно вопрос?
— Да.
— Зачем вы мне это говорите? Вы же их сторона. Их семья.
Людмила Петровна усмехнулась.
— Я была той самой свекровью. Двадцать лет назад. И я знаю, чем это заканчивается. Не хочу, чтобы ещё одна девочка сломала себе жизнь, пытаясь угодить людям, которым угодить невозможно.
— Поняла.
— Удачи тебе, Настя. И найди себе нормального человека. Такого, который будет на твоей стороне. Всегда.
— Постараюсь.
Людмила Петровна положила трубку и почувствовала что-то похожее на облегчение. Маленькое, почти незаметное.
Исправить прошлое нельзя. Виталий не простит. Дима пойдёт по стопам отца. История повторится, как повторялась уже тысячу раз.
Но хотя бы одну девочку она спасла. Или попыталась.
Света перезвонила через неделю.
— Людмила Петровна, у меня тут мысль возникла. Давайте встретимся ещё раз?
— Зачем?
— Хочу вас кое с кем познакомить.
— С кем?
— С моими детьми. И с мужем. Мне кажется, вам это нужно.
— Зачем мне это нужно?
— Чтобы увидеть, что бывает по-другому. Что не все семьи такие, как ваша. Что можно жить иначе.
Людмила Петровна хотела отказаться. Зачем ей смотреть на чужое счастье? Ей от этого только хуже станет.
Но потом подумала: а хуже некуда. Сын не разговаривает. Внук повторяет его ошибки. Невестка стала её копией. Дальше падать некуда.
— Ладно, — сказала она. — Приеду.
Светина семья оказалась... нормальной. Муж, двое детей-подростков, собака, большая квартира с беспорядком и шумом.
— Мам, я пойду гулять?
— Иди, только к ужину вернись.
— А можно Петьку взять?
— Собаку? Бери.
Никаких истерик, манипуляций, давления. Обычная семья. Обычное общение.
Светин муж, Андрей, оказался простым человеком с добрым лицом. Он налил чай, выставил на стол конфеты и сел рядом с женой, обняв её за плечи.
— Вы та самая страшная свекровь? — спросил он без всякой агрессии.
— Да, — честно ответила Людмила Петровна. — Та самая.
— Ну и зря вы Светку от этого Виталия отвадили. Она потом ко мне попала, а я её уже никуда не отпускаю.
Света засмеялась и пихнула его локтем.
— Дурак.
— Сама дура.
Людмила Петровна смотрела на них и не могла поверить. Это была любовь. Настоящая. Та самая, которую она когда-то отняла у собственного сына.
Домой она вернулась поздно. Голова гудела от впечатлений. От смеха Светиных детей. От шуток Андрея. От того, как Света смотрела на мужа — с любовью, которую не сыграешь.
Могло бы так быть у Виталия? Со Светой?
Наверное, да.
Но этого не будет. Никогда. Потому что Людмила Петровна двадцать лет назад решила, что знает лучше. Что материнское сердце не обманешь. Что сын без неё пропадёт.
А он и пропал. Только не без неё. С ней.
Телефон зазвонил около одиннадцати. Виталий.
— Мам, ты дома?
— Да.
— Можно заеду?
Людмила Петровна чуть не уронила трубку. За последние пять лет сын ни разу не приезжал к ней сам. Только по приглашению, по обязанности, по праздникам.
— Конечно, заезжай.
Виталий появился через полчаса. Сел на кухне, отказался от чая.
— Мам, я разговаривал с Димой. Он сказал, что ты звонила Насте.
— Звонила.
— Зачем?
— Сказать ей, чтобы не возвращалась.
— Почему?
— Потому что её выживут. Как выжили Свету. Как выжили бы любую женщину рядом с мужчиной из нашей семьи.
Виталий молчал.
— Дима злится, — наконец сказал он.
— Пусть злится.
— Говорит, ты лезешь не в своё дело.
— Может, и лезу. Но кто-то должен был сказать девочке правду.
Виталий снова замолчал. А потом вдруг спросил:
— Ты правда виделась со Светой?
— Да. Дважды.
— Как она?
— Счастлива. По-настоящему. У неё хороший муж, двое детей, нормальная семья.
— Рад за неё, — повторил Виталий те же слова, что говорил по телефону.
— Рад?
— Да. Честно. Она заслуживала лучшего, чем я.
Людмила Петровна смотрела на сына и видела: он постарел. Не внешне — внутренне. Как будто из него выкачали жизнь.
— Виталик, прости меня.
— За что на этот раз?
— За всё. За то, что была такой матерью. За то, что не давала тебе жить. За то, что считала, будто знаю лучше.
Виталий усмехнулся.
— Мам, ты просила прощения уже сто раз. И что изменилось?
— Ничего.
— Вот именно.
— Но я...
— Мам, — перебил он. — Я не могу тебя простить. Не потому что не хочу. А потому что не умею. Я разучился прощать. И любить. И доверять. И всё остальное, что нормальные люди умеют делать.
— Это я виновата.
— Не только ты. Я тоже. Я мог сказать «нет». Мог выбрать Свету. Мог послать тебя к чёрту с твоим материнским сердцем. Но не сделал этого. И теперь живу с этим каждый день.
— Мне жаль.
— Мне тоже.
Они сидели на кухне друг напротив друга — мать и сын, которых разделяла пропасть в двадцать лет.
— Я не смогу тебя простить, — повторил Виталий. — Но я попробую перестать злиться. Это максимум, на который я способен.
— Спасибо.
— Не за что.
Он ушёл через десять минут. Людмила Петровна сидела на кухне и думала: это всё. Больше ничего не будет. Ни прощения, ни примирения, ни нормальных отношений. Только вежливая отстранённость на оставшиеся годы.
И это было справедливо.
Она была той самой свекровью. И получила то, что заслужила.