Игорь объявил об этом между супом и котлетами, как о чем‑то само собой разумеющемся.
— Лён, маме нужен морской климат. Врач сказал. Срочно. Мы… семья… должны выделить деньги на её оздоровление, — он даже вилку поставил ровно, как на параде.
На кухне пахло пережаренным луком и освежителем с запахом цитруса, из комнаты доносился скрип старого дивана — Артём прыгал, хотя тысячу раз просила не прыгать. За окном гудел вечерний проспект. Обычный день. Только вот мне внезапно стало душно.
Я молча протёрла крошки со стола, будто считала их вместо денег. В уме уже вертелось: квартплата, кружок для Артёма, продукты, проезд, отложить хоть что‑то на зиму… За наш счёт все оздоравливаются, кроме меня. У меня, видимо, врождённый иммунитет к усталости и нервам.
— Лена, ты слышишь? — Игорь нахмурился. — Это не обсуждается. Маме нужен климат.
Я слышала. Слишком хорошо.
Через час у нас уже был «семейный совет». Тамара Павловна явилась во всём парадном: в своём пиджаке цвета заваренного чая и с соломенной шляпой, которую она примеряла перед зеркалом, щурясь и поправляя седую чёлку.
— На минеральные воды бы ещё, — мечтательно сказала она. — Там процедуры, ванны… А то я всю жизнь на даче, на грядках здоровье гроблю.
Я чуть не поперхнулась чаем. Это она про ту самую дачу, где последние годы именно я с сапкой с весны до осени?
Игорь, расправив плечи, рисовал картину:
— Артём будет помогать бабушке, носить чемоданы, подавать воду. Настоящий мужчина. Правда, сынок?
Из комнаты донеслось:
— Я не хочу никуда! У меня планшет разрядился!
Скрипнула та самая семейная струна во мне. Тонко так, нервно.
— Лена, — свекровь повернулась ко мне, — ты, я смотрю, мало радости проявляешь. У нас вон у соседки невестка сама путёвку свекрови купила, спасибо сказала, что доверили деньгами распорядиться. А ты всё считаешь и считаешь… Женщина должна думать о старших, а не о своих прихотях.
Вот тут эта струна не выдержала.
Я сама удивилась, насколько спокойным получился мой голос:
— Отлично. Маме полезен климат — на даче, среди родной российской почвы. Там воздух свежий, тишина, птицы. Пусть она с обожаемым внуком едет копать картошку. А я лечу одна на курорт оздоравливаться от вашего семейного безумия.
Тишина упала такая, будто выключили все звуки в квартире. Даже Артём перестал прыгать.
Потом будто прорвало плотину.
— Вот оно что! — вскрикнула Тамара Павловна. — До чего невестки пошли! Неблагодарные, эгоистичные! Я её сына вырастила, выучила, а она теперь одна на курорт, а старую женщину в деревню гнать!
— Лена, ты серьёзно? — Игорь смотрел так, будто впервые меня видел. — Ты вообще слышишь себя? Маме врач сказал, а ты…
Я развернула конверт и положила на стол билеты. Строчки блистали, как вызов: «туда — такого‑то числа», «обратно — такого‑то». Я купила их ещё зимой, на акции раннего бронирования, и прятала в шкафу за стопкой полотенец, как тайную надежду, что когда‑нибудь у меня тоже будет жизнь.
— Билеты невозвратные, — так же спокойно сказала я. — Игорь, картошку всё равно надо копать, дачу никто не отменял. Маме полезен свежий воздух, Артёму — природа. А мне полезно неделю побыть человеком, а не бесплатной рабочей силой.
Было видно, как у Игоря в голове сталкиваются обязанности: сын, мать, дача, моя неожиданная твёрдость.
Два дня мы жили в обиженном молчании. Тарелки звенели громче обычного, двери хлопали чаще. Тамара Павловна при каждом удобном случае тяжко вздыхала:
— Дожила, родной сын молчит, невестка в райские кущи улетает…
На третий день Игорь сел на край дивана.
— Ладно, — выдохнул он. — Билеты есть. Деньги потрачены. Маме действительно надо на воздух. Картошка тоже сама себя не выкопает. Я отвезу их на дачу. Переждём твой… каприз.
Он произнёс «каприз» так, будто это неприличное слово.
В день вылета я проснулась ещё до будильника. На кухне пахло вчерашней гречкой и чем‑то кислым из мусорного ведра. Я вымыла раковину до блеска, как будто отмывала не металл, а собственную жизнь.
У подъезда воздух был холодный, влажный. Так пахнет раннее утро и моя свобода. Дорога в аэропорт прошла, как в тумане: серые дома, редкие машины, заспанные люди с сумками.
Когда самолёт оторвался от земли, я вжалась в спинку кресла и посмотрела в иллюминатор. Город таял под белым пухом облаков. Казалось, что вместе с ним куда‑то вниз уходит моя роль вьючной лошади, вечной «жены и невестки по умолчанию». Страшно и легко одновременно.
На курорте меня встретил тёплый ветер с запахом соли и водорослей, неторопливые люди с полотенцами на плечах и неспешные завтраки под гулкую перекличку чаек. Первое утро я просидела за столиком, перебирая ложку в руках. Руки не знали, чем заняться, пока на них никто не вешает пакеты, кастрюли, мокрые носки.
Никто не просил сварить, постирать, подать, выслушать. Тишина звенела в ушах.
Я бродила вдоль моря, слушая, как волны умывают камни. Сначала хотела даже вернуться — настолько непривычно было думать только о себе. Но на третий день я осмелела: записалась на занятия растяжкой и дыханием на пляже, где женщины в разноцветных купальниках, смеясь, пытались дотянуться до своих носков.
Там же я познакомилась с шумной стайкой таких же беглянок: одна сбежала от вечного ремонта, другая — от бесконечных внучек, третья — от начальницы‑перфекционистки. Мы сидели на шезлонгах, мазали друг другу спины кремом от солнца и делились историями, как тайными дневниками.
Чуть поодаль неизменно лежал молчаливый мужчина с аккуратной сединой на висках и толстой книгой. Оказалось, он вдовец и филолог. Читал какие‑то древние сказания, а потом вдруг, поймав мой взгляд, сказал:
— Вы знаете, удивительно, как в древних историях женщины вечно тащат на себе целые царства, а потом оказываются виноватыми во всех бедах.
Я только усмехнулась:
— Очень знакомое ощущение.
Мир вокруг становился всё мягче, добрее. Я училась просыпаться без будильника, долго завтракать, читать на балконе, просто смотреть на море. И именно в этот момент покоя начался приступ звонков.
Сначала позвонила Тамара Павловна. Голос страдальческий, натянутый:
— Лена, у меня радикулит. Спина от этой вашей картошки отваливается. А Артём неблагодарный, всё в свой телефон уставился, ничего не помогает. Как ты могла нас так бросить?
Потом Игорь, задыхаясь:
— Где в кладовке моток верёвки? И почему кастрюля пригорает? И вообще, ты могла бы подумать и о нас.
Артём прислал сообщение: «Мам, у бабушки нет нормального интернета, планшет виснет. Забери меня отсюда».
Я сидела на балконе с кружкой горячего чая, внизу шумело море, вдалеке кричала музыка из набережного кафе. Их голоса из трубки звучали так, будто они звонят из какого‑то другого мира, где всё вертится только вокруг моего вечного долга.
Чем спокойнее становился мой новый мир с солёным воздухом и мягким солнцем, тем безумнее и громче казалась их суета. Где‑то между этими звонками я почувствовала: если вернусь такой же, как уехала, эта струна внутри окончательно порвётся. И тогда придётся собирать не только семейный ужин, но и обломки себя.
Телефон надрывался так часто, что его вибрация стала отдельным звуком этого побережья — вперемешку с криками чаек и глухим ударом волн о берег.
— Елена, — голос Тамары Павловны дрожал и одновременно царапал, — это беспредел. У меня давление скачет, спина болит, грядки заросли. Бросай свои пляжи, собирайся и возвращайся. Немедленно. Семью разрушаешь.
Через пару минут — Игорь:
— Лён, я всё понял, честно. Я там по дороге с дачи думал… Мы когда вернёмся, я сам маму к врачам повожу, и Артёма с уроками буду помогать, и вообще… Давай только ты приедешь пораньше, а? Тут всё на перекос.
Артём прислал фотографии: кроссовки в грязи, перчатки в дырках, сырая грядка.
«Мам, меня тут просто в ссылку отправили. Ты же меня любишь?»
Я сидела на тёплом шершавом бордюре у пляжа, ступни утопали в горячем песке. Соль на губах, запах водорослей, чей‑то смех за спиной. И их голоса — как липкие нитки, тянущие назад, в сырой подвал дачной картофельной жизни.
Сколько лет меня учили: хорошая жена и невестка прежде всего думает о других. Мои желания — после мытья посуды, после уроков, после того, как «маме полезен климат». В этих звонках не было вопроса «как ты?», только одни требования, упрёки и тонкая, почти привычная измена — предательство моего права на обычную человеческую усталость.
Море шумело так широко, что от этого звука внутри вдруг стало просторно. Я смотрела, как волна подбирается к ногам, омывает и отступает, оставляя тонкие дорожки из ракушек, и думала: неужели и правда можно жить, не обнуляя себя при каждом входящем звонке?
Вечером мы сидели с девчонками‑беглянками на шезлонгах, завернувшись в полотенца. Откуда‑то тянуло жареной рыбой, солёный ветер путал волосы.
— А я вот поняла, — вздохнула Светка, та, что сбежала от вечного ремонта, — если я не приготовлю, все голодные. Но никто не умер, когда я уехала. Видишь, жива.
— Я вообще впервые сказала вслух, что не обязана нянчить взрослых людей, — призналась другая. — Грехов не свалилось.
Я слушала их и вдруг поймала себя на том, что шепчу:
— Я не обязана быть вечным донором сил и денег… никому.
Молчаливый филолог, прохаживаясь мимо с книгой под мышкой, усмехнулся:
— Главная грамматическая ошибка многих женщин, Елена, — они ставят себя в предложении всегда в конец. Исправляйте.
В это время на даче, по словам Тамары Павловны, наступал конец света. Ночью прошёл ливень, смыл половину грядок.
— Всё погибло! — рыдала она в трубку. — Я промокла, простыла, меня знобит, а твой муж с ребёнком только и знают, что по дому шаркают. Борщ у него пригорел, представляешь? Невестка эгоистка, всё из‑за твоего моря.
Игорь звонил позже, осипший и как будто постаревший.
— Лена, я устал. Спина ноет, Артём ноет, мама ноет. Понимаю теперь, сколько всего ты тащишь. Но ты могла бы и войти в положение… Ну правда, брось эти процедуры, прилети на пару дней раньше. Спасай нас и эту чёртову… эту вашу картошку.
Кульминация случилась под вечер. Песок раскалился, воздух дрожал, солнце клонилось к воде. Я стояла босиком у самой кромки, ветер трепал подол лёгкого платья. Телефон снова завибрировал — звонит Тамара Павловна.
— Елена, я требую, чтобы ты прекратила этот балаган, — её голос был острым, как сырой уксус. — Бросай свой так называемый отдых, бери билет и дуй сюда. Семью надо спасать, дачу надо спасать, картошку…
На заднем плане Игорь:
— Лён, ну скажи что‑нибудь, ну пойми…
И всхлипы Артёма, глухие, настоящие:
— Мам, ну вернись, мне тут плохо.
Я смотрела на линию горизонта, где небо и вода сливались в одно огромное спокойное поле, и чувствовала под ступнями уверенное тепло песка. Впервые за много лет я была в середине собственного предложения, а не в хвосте.
Я глубоко вдохнула солёный воздух и сказала спокойно, даже удивившись, как ровно звучит мой голос:
— Я не вернусь ни на один день раньше. Я отдыхаю. После того как приеду, мы спокойно обсудим новые правила. Я больше не буду жить так, как раньше. И не поеду на дачу, если не захочу.
На том конце наступила глухая тишина. Я даже услышала шорох волн громче. Потом резкий вдох Тамары Павловны, возмущённый шёпот:
— Совсем обнаглела…
И гудки. Словно кто‑то перерезал невидимую верёвку, которой меня много лет тащили к чужим грядкам.
Следующие дни я жила, как между двумя мирами. То просыпалась среди ночи от страха: вот сейчас позвонят и скажут, что всё рухнуло, дом сгорел, семья развалилась. То вдруг накатывало удивительное спокойствие: море дышит, ветер шуршит в ставнях, а без меня там, дома, люди почему‑то продолжают вставать по утрам.
Звонки стали другими. Игорь робко:
— Лён, а сколько воды лить в суп? Кажется, я начинаю понимать, что борщ сам собой не появляется… Я, кстати, сегодня первый раз сам бельё развесил.
Тамара Павловна ворчала, но уже без прежнего напора:
— Ничего, обойдёмся. Сын у меня, оказывается, и картошку может почистить. Хотя, конечно, не так, как надо…
Артём вдруг гордо сообщил:
— Мам, я сам научился разжигать печку. И ещё… тут, знаешь, прикольно. С дедом соседа ходили по грибы. Я, наверное, всё‑таки выдержу.
Я ходила на свои процедуры, медленно плыла в тёплой воде, слушала негромкую музыку и чувствовала, как с меня, слой за слоем, сходит усталость, накопленная за годы. Вечером, в последний день, пошла гулять по берегу одна. Сумерки окутали пляж мягким сиреневым дымом, мокрый песок прохладой прилипал к ступням, пахло йодом и мокрым деревом от старых настилов.
Я шла и мысленно прощалась с собой той, прежней — вечно занятой, всё тянущей, всегда виноватой. Служебной единицей, как когда‑то сказал филолог. Там, у воды, я пообещала себе одно: отпуск больше никогда не отдавать без боя. Ни маминому климату, ни чужим грядкам.
Дом встретил меня тёплым, но чуть перекошенным хаосом. В раковине груда посуды, на плите кастрюля с подозрительно толстыми остатками каши, в прихожей — куча обуви, часть явно грязная. Но все были живы, никто не лежал пластом, крыша на месте.
Я не ругалась. Просто поставила чайник, достала из сумки сложенный листок бумаги и положила на стол.
— Это что? — насторожился Игорь.
— Наш мирный договор, — ответила я. — Вот здесь расписано: кто и в какие дни готовит, кто отвечает за уборку, кто помогает Артёму. И пункт про отпуск: каждый взрослый имеет право на отдых в одиночестве. Без требований и шантажа.
Игорь долго читал, почесал затылок, тяжело вздохнул.
— Жёстко, — пробурчал он. — Но… ладно. После дачи я, кажется, имею представление, что будет, если ты снова исчезнешь внезапно.
Тамара Павловна сжала губы, фыркнула, но в её взгляде мелькнул страх — не за здоровье, а за то, что я могу опять взять чемодан и улететь.
— Сказки какие‑то… Ладно, живите, как знаете, — бросила она, но листок со стола не смахнула.
В следующем году разговор о здоровье и климате начался всё так же привычно — на кухне, за вечерним чаем. Тамара Павловна вздохнула о своём радикулите, Игорь обронил что‑то про «надо бы маму вывезти», Артём загорелся идеей рыбалки.
Я спокойно отодвинула чашку и сказала:
— Давайте так. Маме — дача на июнь. Вам с сыном — июль на речке, с палатками, рыбалкой, всем вот этим. А август — мой личный курорт. Одна. Без свидетелей и без дачи.
Повисла пауза. Я видела, как Игорь хотел по привычке возмутиться, но вспомнил дачные кастрюли и мокрые грядки, и только кивнул:
— Ладно. Раз так — так.
Тамара Павловна шумно втянула воздух, но спорить не стала. Артём радостно закивал, уже представляя удочки и ночные разговоры у костра.
Тихая, почти незаметная со стороны сцена. Но внутри меня в этот момент развернулась целая вселенная. Я, наконец, стояла в центре собственной жизни, а не на её служебной окраине.