Я, как всегда, волочилась домой, будто не ноги, а чугунные гири. В подъезде пахло мокрой пылью и чужими ужинами, а я мечтала только о душе и тихом углу без людей и разговоров.
Когда открыла дверь, на меня дохнуло жареным луком и мамиными котлетами. На кухне гремела посуда. Я даже на секунду обрадовалась: не надо готовить.
— Лерочка, ты пришла? — мамин голос раздался из комнаты, не с кухни. Это уже было странно.
Я разулась, прошла в гостиную и замерла. Мама сидела на диване, ноги аккуратно под себя, в руках — мой лифчик. На журнальном столике — стопка сложенного белья. Игорь стоял у шкафа, дверца которого была широко распахнута, как рот, готовый выдать все мои тайны.
— Это что? — мама подняла лифчик двумя пальцами, будто это была не моя вещь, а чужой старый носок.
— Мама, ты… — у меня пересохло во рту. — Ты зачем в шкаф залезла?
— В какой шкаф я залезла? — искренне удивилась она. — В шкаф дочери у дочери дома. Я пришла помочь, между прочим. Сама жалуешься, что устаёшь, ничего не успеваешь, а у тебя тут... — она презрительно кивнула на бельё. — Тряпки позорные. Неженщина.
Игорь откашлялся, как начальник на планёрке.
— Лер, ну ты сама посмотри, — проговорил он тоном терпеливого воспитателя. — Это же ни к чему не подходит. Лифчики одного цвета, трусы другого, кружево где попало. Никакой… — он запнулся, подбирая слово, — целостности.
Я вдруг ощутила себя не взрослой женщиной с работой, квартирой и усталостью в спине, а той самой девчонкой, которой пятнадцать, и мама вытаскивает из шкафа джинсы, морщась: «В этом приличные девушки не ходят».
Только тогда это был мамин дом. А сейчас — мой. Моя спальня. Мой шкаф. Мои трусы, в конце концов.
— Мама, положи, пожалуйста, всё обратно, — попыталась сказать я ровно, но голос всё равно дрогнул.
— Обратно? — она приподняла брови. — Вот это обратно? — она потрясла моим старым хлопчатобумажным лифчиком, в котором я когда-то кормила сына под мамино же бормотание: «Главное — чтобы ребёнку удобно было». — Это надо не обратно, это надо выбросить. Ты замужняя женщина, у тебя муж, — она кивнула на Игоря. — Ты должна выглядеть… — она многозначительно сжала губы.
Я почувствовала, как жар поднимается к лицу. Игорь отвёл взгляд, но не вмешался. Наоборот, сделал шаг ближе к шкафу и начал пересматривать мои вещи, как ревизор.
— Вот это, — он ловко поймал ещё одни трусы, — точно в мусор. Растянулись же.
Я хотела что-то сказать, но слова, как вода в раковине, ушли куда‑то глубоко. Я стояла посреди своей квартиры, а вокруг двое «старших» обсуждали, достойно ли моё бельё существования. Каждый их комментарий щёлкал по щекам, но рот не слушался. Всё, что я смогла, — это натянуто улыбнуться и вымолвить:
— Делайте как знаете. Мне надо в душ.
Внутри всё сжалось: стыд, злость, растерянность. Как будто меня раздели при посторонних — и не только до белья.
Под струёй горячей воды я пыталась смыть этот липкий ком унижения. Слышала приглушённые голоса из кухни, звон тарелок, мамин довольный смех. До рези хотелось выйти и крикнуть, чтобы они ушли. Но когда я, завернувшись в полотенце, выглянула из ванной, на столе уже стояли тарелки, мама хлопотала у плиты, а Игорь встретил меня обычной улыбкой:
— Иди ешь, я потом всё разберу.
«Всё разберу» — отозвалось внутри гулким эхом.
Вечером, когда они сели смотреть телевизор, я зашла в спальню. В шкафу было как‑то подозрительно просторно. Некоторые полки зияли пустыми просветами. Пара любимых старых комплектов, связанных с важными для меня моментами, исчезли.
Снизу из кухни донёсся мамин голос:
— Вот и правильно, Игорёк. Это ж просто позорное тряпьё. Мужчина должен о таком заботиться.
— Я ей завтра новое куплю, нормальное, — важно ответил он. — Всё равно она этим не занимается.
Я застыла в коридоре, прижавшись к стене. Слова били точнее пощёчин. «Позорное тряпьё». «Я ей куплю». «Не занимается».
Я — не занимаюсь собой. Я — набор чужих недочётов, которые можно переписать, как список покупок.
Я вошла на кухню тихо, но они уже успели перевести разговор на другое. Я всё равно сказала:
— Это моё бельё. Моё тело. Мой шкаф. Вы не имели права выбрасывать без меня.
Мама всплеснула руками:
— Да кто ж выбрасывал? Мы только самое страшное. Потом спасибо скажешь.
Игорь кивнул, как будто я только что пожаловалась на шумных соседей, а он, герой, вызвал мастера.
— Лер, не накручивай. Я же для нас обоих стараюсь. Хочу, чтобы ты выглядела… — он поискал одобрительное слово, — достойно. Я завтра заеду, куплю тебе хороший набор. Пусть всё будет как у людей.
Меня кольнуло особенно сильно: «как у людей» — значит, сейчас я кто?
— Но ты даже не спросил, что для меня важно, — сказала я уже тише. — Вещи — это не только про красоту. У них… у них есть история.
Он пожал плечами, наливая себе суп:
— История у человека. А тряпки — это тряпки. Не выдумывай.
В этот момент у меня будто что‑то щёлкнуло. Не в шкафу, во мне. Стало страшно ясно: дело не в лифчиках. Они вдвоём только что решили, что могут редактировать мою жизнь. Сначала бельё, потом, может, рабочие привычки, подруг, хобби. Всё под их представление о том, «как у людей».
Я посмотрела на Игоря. Как он аккуратно положил салфетку на колени, как поправил рубашку. Я знала, как он относится к своим пиджакам. Каждый висит отдельно, в чехле, со своей историей: «в этом я заключил первую крупную сделку», «этот — на повышение», «этот мне начальник похвалил». Для него это были не просто вещи, а награды, этапы пути.
И мне вдруг стало до колик обидно: я должна спокойно смотреть, как они выбрасывают мои маленькие, тихие воспоминания, а его громкие, блестящие ему никто не трогает.
Раньше я бы, наверное, устроила сцену. Накричала, хлопнула дверью, ночевала у подруги. Но сейчас меня накрыло какое‑то ледяное спокойствие. Тихая, тяжёлая решимость.
Хорошо. Если для него вещи — просто тряпки, значит, он не обидится.
Когда всё стихло и мама ушла, Игорь уснул почти сразу. Он мирно посапывал, повернувшись ко мне спиной. Я лежала рядом, слушала его ровное дыхание и прислушивалась к своим мыслям, как к тиканью часов.
Под утро, когда темнота в комнате стала мягкой, не чёрной, я осторожно выбралась из постели. Пол был прохладным, паркет чуть поскрипывал, я знала, на какие доски лучше не наступать. Открыла шкаф со стороны Игоря. В нос ударил знакомый запах дорогой ткани и его одеколона, которым чуть‑чуть отдавала каждая плечика.
Я по одному сняла пиджаки с вешалок. Тяжёлые, гладкие, некоторые с блеском, другие строгие, матовые. Разложила на кровати. Свет из коридора ложился на них неровными пятнами, как прожектор на сцену.
— Немодный, — прошептала я, касаясь того самого, первого «успешного». — Слишком кричащий, — пальцем тронула яркий, который он так любил. — Позорный, — глянула на тот, который всегда казался мне чересчур тесным и безвкусным.
Я нарочно повторяла его же слова, которыми он щедро одаривал моё бельё вечером. Сортировала пиджаки в три кучки, как они с мамой сортировали мои трусы за кухонным столом. Только я была осторожна, никто не должен был проснуться.
Часть пиджаков я отнесла в кладовку в коридоре, туда, где когда‑то стояли коробки с детскими игрушками. Другая часть перекочевала в большие дорожные сумки, которую мы держали для поездок на дачу. Я запихивала туда лакированные плечики, застёгивала молнии, чувствуя странное освобождение.
В шкафу оставила только парочку самых простых, старых, тех, которым он уже не уделял внимания. На освободившейся перекладине аккуратно прикрепила маленький листок бумаги. Писала, опираясь на живое дерево дверцы, почти не видя букв в полутьме: «Потом скажешь спасибо».
Когда вернулась в постель, сердце колотилось так, будто я пробежала несколько этажей бегом. И всё же мне было не страшно. Только тихо грустно и удивительно легко.
Утром Игорь, как всегда, вскочил раньше. На кухне зашумела вода, зажурчала, в прихожей щёлкнула дверца обувного шкафа. Он насвистывал себе под нос, значит, день обещал быть удачным. У него сегодня была важная встреча, он весь вчера вечером о ней говорил.
Я лежала, притворяясь спящей, и слушала, как он ходит по комнате. Как открывает комод, ищет галстук. Потом наступила короткая пауза — та самая, когда он подходит к своему шкафу, выпрямляется, словно перед зеркалом в музее собственной жизни.
И вот я услышала знакомый звук: дверца шкафа поехала в сторону. Игорь, собираясь на важную встречу, привычно и важно распахнул шкаф со своими пиджаками.
Дверца шкафа поехала, как всегда, с мягким глухим шорохом. Потом наступила тишина. Неправильная, густая.
Я почти видела спиной, как он застыл. Даже воздух в комнате натянулся.
— Я не понял… — хрипло выдохнул Игорь.
Скрипнули вешалки, что‑то звякнуло о рейку. Он судорожно ворошил остатки плечиков.
— Лера! — голос сорвался выше обычного. — Лер, ты где?.. У нас что, обокрали, что ли?
Я медленно приподнялась, нарочно потянулась, как будто только что проснулась.
— Я здесь, — сказала, накидывая халат. Пол холодил ступни, пахло свежесваренным кофе и чем‑то тревожным — как перед грозой.
Игорь стоял перед почти пустым шкафом. Плечи напряжены, пальцы белые, сжимающие дверцу. На перекладине жалко болтался старый, поношенный пиджак и тот самый нелепый, купленный когда‑то по скидке, с дурацким блеском. Между ними висел мой маленький листок: «Потом скажешь спасибо».
Он дернул его, смял, даже не прочитав.
— Где мои пиджаки? — Он повернулся ко мне, глаза ошалелые, ресницы слипшиеся от недосыпа. — Лера, это какая‑то шутка? Я все спрашиваю: где мои пиджаки?!
Я подошла ближе. В шкафу пахло его одеколоном и каким‑то голым деревом, запахом пустоты.
— Все в порядке, — сказала я тихо. — Мы с мамой вчера немного прибрались. Выбросили старое, морально устаревшее барахло. Тебе, как взрослому мужчине, пора выглядеть прилично.
Я ловко повторила его вчерашние слова. Внутри дрогнуло, но голос остался ровным.
Он моргнул, будто его ударили.
— Что значит «выбросили»? — каждое слово отрывистое. — Ты хоть представляешь, сколько это стоило? Что с каждым связано? Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Как можно трогать мои вещи без спроса? Не зная, что за ними стоит? Это не тряпки, Лера, это…
— История, — закончила я за него. — Вложенные силы, деньги, нервы. Понимаю.
Я посмотрела ему прямо в лицо.
— А чем твои пиджаки отличаются от моего белья?
В комнате хлопнула тишина. С улицы донесся ранний гул машин, где‑то в коридоре негромко щелкнули часы.
— Что у вас тут происходит? — из кухни высунулась мама, вытирая руки о полотенце. Она уже успела нарезать хлеб, оттуда тянуло теплым, дрожжевым запахом.
Я подняла с пола большой пакет, который заранее придвинула к двери.
— Надежда Петровна, — обернулась я к ней, — вы не могли бы помочь Игорю донести это до мусорных баков? Вы же вчера так ловко помогали ему с моим бельем.
Я подала ей пакет. Сквозь полиэтилен тускло проглядывали лакированные лацканы.
Мама отпрянула, будто пакет был горячим.
— Лера, ты что, с ума сошла? — голос у нее сорвался. — Такие вещи выбрасывать? Они же как новые!
— Мои трусы вам новыми не показались, — напомнила я все тем же ровным тоном. — Ни те, в которых я в роддом ехала, ни те, в которых мы с Игорем впервые на море ездили. Вы сели за стол и начали разбирать, что стыдно, что позорно, а что мне еще «можно поносить». Вы держали в руках мою кожу, а говорили — «тряпки».
Я чувствовала, как к горлу подступает ком, но сглатывала его, как горькое лекарство.
— Вам не было интересно, почему тут пятнышко от краски, — я кивнула куда‑то в сторону кухни, где еще вчера на спинке стула лежал мой старый домашний комплект. — Что я в нем с сыном плакат рисовала. Почему здесь край затерт — потому что я в тех трусах месяцами вставала к ребенку по ночам. Это были не просто вещи. Это были кусочки моей жизни. А вы вдвоем решили, что она устарела.
Мама побледнела. Полотенце в ее руках повисло мокрой тряпкой.
— Я… я же хотела как лучше, — неуверенно произнесла она. — Чтобы тебе… ну… по‑современному, по‑людски…
— Я знаю, — перебила я мягко. — Ты так же, как твоя свекровь когда‑то решала, в чем тебе ходить и что тебе есть. Помнишь?
Она дернулась. В глазах мелькнуло что‑то старое, застарелое — как давний синяк.
Я вдруг отчетливо увидела ее молодой, с косой, как на выцветшей фотографии, и чьи‑то строгие руки, перетряхивающие ее сундук.
Мама опустила взгляд. Пакет с пиджаками тяжело ухнул на пол.
Игорь стоял между нами, как зажатый дверью. Лицо все еще злое, но в злости появилось что‑то растерянное. Он то смотрел на меня, то на пакет, то на свой голый шкаф.
Я вздохнула и пошла в коридор.
— Пойдем, — сказала я ему. — Покажу, где твое «барахло».
В кладовке пахло картоном, старыми книгами и нашим прошлым. Я щелкнула свет. На верхней полке аккуратно стояли баулы, застегнутые до конца. В одном — его любимые пиджаки, сложенные так, чтобы не помялись, каждый на своем плечике, между ними — тонкая бумага. В другом — те, что он уже и сам почти не носил.
— Я могла их выбросить, — произнесла я, чувствуя, как он рядом почти не дышит. — Как вы вчера мое белье. Просто вынести и оставить у бака. Но не стала. Потому что, в отличие от вас, я понимаю цену чужой истории. Даже если мне эта история кажется громкой и хвастливой.
Я обернулась. Его глаза блестели — то ли от злости, то ли от того, что он впервые увидел себя со стороны.
За нашей спиной тихо зашуршали мамины шаги.
— Лера, — негромко сказала она. — Доченька… Я была неправа. Очень. Прости меня, пожалуйста. Я правда не подумала, как ты себя чувствуешь, когда в твоих вещах роются… и в твоей жизни тоже. Я… привыкла, что так надо. Что «по‑стариковски правильно». А надо было встать рядом с тобой.
Она подошла ближе, осторожно коснулась моего плеча, как будто спрашивая разрешения.
— Я обещаю, — выдохнула она, — больше никогда без тебя не лезть ни в твои шкафы, ни тем более… — она замялась, — в твое тело своими советами. Хочешь — сама переберешь. Не захочешь — так и останется. Я приму.
В горле у меня запекло, но я кивнула. Впервые за долгое время это «доченька» не резануло, а согрело.
Мы с мамой повернулись к Игорю. Комнатка кладовки вдруг стала тесной, как лифт.
Он провел ладонью по лицу, оставляя на щеке красную полосу.
— Я… — он сглотнул. — Я тоже был неправ.
Эти три слова дались ему тяжелее любых признаний на работе. Я это почти физически чувствовала — как будто он отрывал от себя что‑то застаревшее.
— Больше никто ничего не выбрасывает без спроса, — продолжил он уже увереннее. — Ни из шкафов, ни… ну, ты поняла.
— Поняла, — ответила я. — И согласна.
Прошло несколько месяцев. Однажды вечером я разбирала после стирки белье. На кухне шипела сковорода, из комнаты доносился детский смех из мультфильма, из окна тянуло сыростью весенней оттепели. Я перебирала свои вещи и вдруг поймала себя на том, что некоторые комплекты я даже в руки брать не хочу. Не потому что кто‑то сказал, а потому что я сама из них выросла.
Я спокойно сложила их в пакет. Без кома в горле, без чувства, что меня лишают части себя. Наоборот — словно отбрасывала старую кожу, чтобы стало легче дышать.
В прихожей появился Игорь, понюхал воздух.
— Чем пахнет? — спросил.
— Свободой, — усмехнулась я. — Несу старье выкинуть.
Он посмотрел на пакет, потом на меня.
— Поехали вечером, — неожиданно сказал он. — Купим тебе новое. Вдвое больше, чем выбросила. Ты сама выберешь. А я… я, наверное, один пиджак тоже себе сменю. Давно хотел.
Мы ходили по большому магазину, держась за руки. Он терпеливо ждал, пока я перебираю десятки кружевных и хлопковых вещей, смеялся, когда я морщилась от слишком вычурных. Потом я сидела на мягкой скамейке у примерочной, пока он крутился в зеркале в новых пиджаках, зажимая во рту булавку от бирки.
Мы заходили и в женский отдел, и в мужской, как будто так всегда и было. Без этих невидимых стен, которыми мы сами когда‑то отгородились друг от друга.
Дома я аккуратно развесила обновки по своим полкам. Подошла к шкафу Игоря. Он стоял рядом, вопросительно глядя.
— Можно? — спросила я.
— Можно, — улыбнулся он. — Ты же теперь знаешь, что там живет моя уязвимость.
— А у меня — моя, — ответила я, коснувшись дверцы своего шкафа.
Два шкафа стояли напротив, как два немых свидетеля нашего нового договора: не вторгаться без спроса туда, где у другого болит и стыдно. Ни руками, ни словами.
Я погладила холодное дерево, закрыла дверцу и вдруг поняла, что в доме стало как‑то тише и просторнее. Будто мы вынесли не только старые тряпки, но и часть своих старых привычек.