3 глава
Когда работа в кузнице в тот вечер подошла к концу и горн начал медленно остывать, к Мирославу подошёл Игнат. На лице старого кузнеца играла нескрываемая, хитрая и добрая улыбка. Он обтер руки о кожаный фартук и, подмигнув племяннику, заговорил напрямую, как это и свойственно близким людям:
- Ну что, племяш? Как дела на реке? Рыбы наловил достаточно?.. И, к слову, девица та, что с камышом… Как она тебе? Пригожая ведь, а? - Игнат не стал ходить вокруг да около. - Может, в душу запала? Златой, говорят, имя-то у неё.
Мирослав, только что спокойный и сосредоточенный за работой, вдруг смутился так, будто его застали за чем-то постыдным. Он отвернулся, делая вид, что перекладывает инструменты, и его уши заметно покраснели.
- Что ты, дядя… Какая девица? Просто встретились у воды. И чтобы больше такого не спрашивал, - отрезал он, но голос его звучал несерьёзно, сбивчиво. - Дела у меня, не до того.
Игнат только хмыкнул в усы, понимающе покачал головой и отошёл, оставив племянника наедине с его мыслями. Слова были сказаны, зерно брошено.
Позже, уже после скромного ужина, когда в избе стояла тихая, тёплая темнота, нарушаемая лишь трепетным светом лучины, Мирослав сидел на лавке у стола. Руки его, привыкшие к тяжести и точности, искали какое-нибудь занятие. Взгляд упал на лежавший рядом обгорелый уголёк из остывшего горна и на кусок чистой, светлой бересты, приготовленный для какой-нибудь мелкой поделки.
Он взял уголёк почти машинально. Пальцы, помнящие каждое движение при ковке, теперь водили им по гладкой поверхности бересты легко и неуверенно. Он и сам не заметил, как на светлой коре начал проступать контур - мягкая линия щеки, изгиб длинной косы, падающей на плечо, очертания платка… Это был профиль. Тот самый профиль, что он видел сегодня, когда девушка, смутившись, отвернулась к камышам.
Когда рисунок, простой и схематичный, но безошибочно узнаваемый, был окончен, Мирослав замер. Он смотрел на него, будто впервые видя. И тогда по его скулам, загорелым от огня горна, медленно разлился тёплый, предательский румянец. Он поймал себя на этом, на этом тихом, невольном предательстве собственных слов.
Он отложил уголёк и поднял голову. Взгляд его устремился в небольшое, затянутое бычьим пузырём окно, в сторону, где за другими избами должен был стоять дом Данилы. Там, в одной из светлиц, наверное, у своего окна, сидела сейчас она - та, чей образ только что родился у него в руках. И в уголках его собственных, обычно таких серьёзных губ, дрогнула слабая, почти неуловимая, но совершенно искренняя улыбка. Она была тихой, как первый луч зари, и говорила гораздо больше, чем все его сегодняшние отнекивания.
Тем временем в доме Данилы и Ульяны царила атмосфера совсем иного рода - светлая, тёплая, пронизанная тихим счастьем. Златослава, вернувшись с реки, казалось, не шла по земле, а парила над ней. Её движения были лёгкими и порывистыми, а в серых глазах, обычно таких спокойных, теперь плескался целый водоворот радости.
Она помогала матери по хозяйству, но делала всё как-то по-особенному: напевала под нос незнакомую мелодию, а когда бралась за ведро или за метлу, в её руках обычные предметы будто обретали лёгкость. Казалось, вот-вот, и она пустится в пляс прямо посреди горницы, подчиняясь ритму, что звучал в её собственном сердце. Вся её сущность излучала один простой и ясный восторг: сбылось. Наконец-то сбылось.
Тот, о ком она столько дней думала у окна, чей образ жил в её мыслях и снах, не просто оказался рядом. Он увидел её. Посмотрел прямо на неё своими ясными глазами, и в том взгляде не было ни равнодушия, ни насмешки. Он не отвернулся, не ушёл, не оттолкнул её смущённую тишину. Он остался. Он заговорил. И целый долгий вечер река, солнце и камыши были свидетелями не молчания, а робкого, но настоящего разговора двух одиноких до той поры душ.
Когда на селение спустилась ночь и в светлице зажгли лучину, Злата долго не могла уснуть. Она лежала на своей полатях, укрытая домотканым одеялом, и смотрела в темноту, но видела не её, а солнечные блики на воде и серьёзное, внимательное лицо кузнеца. Когда сон всё же сомкнул её веки, на её губах застыла лёгкая, безмятежная улыбка. Она засыпала не просто счастливой - она засыпала с чувством, что мир вокруг перестал быть серым и обыденным, а наполнился цветом и надеждой.
Родители, Данила и Ульяна, сидели у остывающей печи. Они видели эту перемену в дочери, эту тихую, светящуюся изнутри радость. Они переглянулись в полумраке - долгим, понимающим, семейным взглядом, в котором не было нужды в словах. В нём читалось и облегчение, и отеческая нежность, и мудрая осторожность. Мать тихо вздохнула - вздохом облегчения и счастья за своё дитя. Отец медленно кивнул, и в его суровых чертах смягчилась какая-то старая тревога.
Возможно, - говорило это молчаливое переглядывание, - возможно, всё действительно будет хорошо. Семя, брошенное их тихим сговором, дало первый, нежный и такой хрупкий росток. И теперь оставалось лишь беречь его, давая расти в своё время, под солнцем и дождём обычной жизни.
Наступило следующее утро. В доме Златы всё ещё витал лёгкий, почти осязаемый воздух счастья. Солнечные лучи, падавшие в горницу, казались Злате ярче обычного, а привычная работа по дому делалась с каким-то новым, радостным усердием.
Тем временем в кузнице звенел металл. Мирослав, начавший работу с первыми лучами солнца, уже вовсю трудился у наковальни. Ритмичный стук его молота был твёрдым и уверенным, но если бы кто-то очень внимательно прислушался, можно было уловить в нём какую-то новую, более лёгкую ноту. Его мысли, однако, были сосредоточены на деле, и он не сразу заметил, как к открытым дверям кузницы подошла фигура.
Это была Снежана. Она стояла уже несколько минут, наблюдая за его работой, явно дожидаясь паузы. Последние дни она, встречая кузнеца у колодца или на улице, старалась поймать его взгляд, кивнуть, улыбнуться - но всё как-то впустую. Он либо был поглощён своими думами, либо вежливо, но отстранённо отвечал на приветствие и шёл дальше.
Наконец, Мирослав отложил в сторону раскалённую заготовку, чтобы дать ей остыть, и поднял голову, чтобы вытереть пот со лба. Его взгляд упал на девицу в нарядном платке, стоявшую на пороге. Он узнал ту самую девушку, что первой заговорила о нём у колодца, но сейчас в её позе и ожидающем выражении лица было что-то настойчивое.
- Девица? - спросил он спокойно, опуская руку с тряпицей. - Тебе что-то нужно? К Игнату, что ли?
Снежана, наконец-то добившись его внимания, широко и победно улыбнулась. Она сделала небольшой шаг вперёд, в пространство кузницы, пахнущее жаром и углём.
- К Игнату? Нет, - заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо. - К тебе. Мы сегодня, после заката, собираемся у старого дуба. Песни петь, в игры играть. Ребят несколько, девиц… Пойдёшь с нами? Будет весело.
Она смотрела на него ожидающе, уверенная, что такое приглашение от неё он вряд ли станет отвергать. Ведь она была первой, кто его здесь заметил.
Мирослав выслушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно покачал головой.
- Нет, не пойду. Спасибо за зов, - сказал он просто, без особой грубости, но и без заигрывания. - Работы много. Да и… - он на мгновение запнулся, глядя куда-то мимо неё, в солнечную улицу, - нужно мне одного человека навестить. По делу.
Улыбка на лице Снежаны замерла, затем медленно сползла, сменившись обидным недоумением. Она явно рассчитывала на другой ответ.
- Ну, как знаешь, - фыркнула она. - Сиди тут в своей копоти.
И, гордо вскинув подбородок, она быстро зашагала прочь, оставив его одного с его работой, его мыслями и его невысказанным намерением «навестить одного человека по делу». Мирослав проводил её коротким взглядом, затем снова обратился к наковальне. Удар его молота прозвучал чуть громче прежнего, отбивая чёткий и одинокий ритм. Но в глубине его глаз, если бы кто-то смог их разглядеть, теплилась не мысль о работе, а смутное представление о другом вечере - тихом и совсем не шумном.
Когда солнце склонилось к краю леса, окрашивая небо в нежные персиковые тона, а в кузнице последний раз прозвенел остывающий металл, Мирослав закончил работу. Он смыл с лица копоть и сажу, сменил рабочую рубаху на чистую и, немного помедлив у порога, твёрдым шагом направился к дому Данилы.
Его встретили у ворот. Ульяна, приветливо кивнув, позвала дочь. Злата вышла на крыльцо, и сердце её забилось сильнее от неожиданности и радости при виде его стоящего на тропинке в вечерних сумерках. Он был немного скован, но смотрел на неё прямо.
- Добрый вечер, - сказал Мирослав, и голос его звучал тихо, но уверенно. - Если ты свободна… можно погулять? На лугу, у реки, народ собирается. Песни будет.
Злата, не скрывая улыбки, бросила вопросительный взгляд на родителей, выглянувших из сеней. Матушка Ульяна, с лёгкой усмешкой, махнула рукой: «Ступай, ступай, дитятко». Батюшка Данила лишь солидно крякнул в знак согласия, но в его глазах читалось глухое одобрение.
Вскоре они уже шли вместе по улице селения, ведущей к околице. А до самых ворот их провожала весёлая ватага младших братьев и соседских ребятишек, которые с визгом и смехом бежали рядом, дразнили сестрёнку, а на смелого кузнеца поглядывали с открытым любопытством и восторгом. Их радостный писк и топот маленьких босых ног звенел в тихом вечернем воздухе, будто праздничные бубенчики.
Луг у реки и вправду постепенно наполнялся народом. Слышались переливы жалейки, смех, негромкие разговоры. Там, в кругу самых бойких парней и девиц, возле самого старого, развесистого дуба, уже вовсю веселилась компания. В центре её, звонко смеясь и хлопая в ладоши, была Снежана.
Именно она первой их и заметила. Её взгляд, скользнувший по приближающейся паре, вдруг замер, а улыбка на её лице стала неестественной и застывшей. Веселье вокруг неё на мгновение притихло, когда она резко вышла вперёд, преградив им путь. Её глаза, полные недоумения и обиды, перебегали с Мирослава на смущённую, но светящуюся Злату.
- Вот как, - произнесла Снежана, и её голос прозвучал холодно и насмешливо. - Значит, «навестить одного человека» - это про Златушку нашу? Это и было то важное дело, из-за которого на наши гулянья времени не нашлось?
Все вокруг затихли, с интересом наблюдая за сценой. Мирослав не опустил глаз. Он посмотрел прямо на Снежану, а потом его взгляд на мгновение мягко коснулся Златы, стоявшей рядом.
- Да, - ответил он просто и ясно, без вызова, но и без тени смущения. - Это про неё.
В его коротком утверждении не было ничего лишнего, но в нём содержалась вся ясность его выбора. Снежана фыркнула, бросила на пару колкий, обиженный взгляд и, гордо отвернувшись, ушла обратно в шумный круг своих друзей, стараясь снова залить своё разочарование громким смехом. А Мирослав и Злата, минуя общее веселье, свернули на тихую тропинку, что вела вдоль реки, туда, где было слышно не голоса, а лишь шелест камышей и вечернюю песнь воды.
Продолжение следует :