2 глава
На следующее утро, когда солнце уже уверенно стояло над лесом, отец Златы, Данила, отправился в кузницу. Шёл он не спеша, с виду - по делу: поправить наконечник сохи да спросить насчёт нового серпа. Но в душе его зрело иное, более важное дело - разглядеть того парня, что вскружил голову его дочери.
У открытых дверей кузни его встретил старый знакомый - Игнат, седой и могучий кузнец, что работал в селении испокон веков. Они поздоровались за руку, крепко, по-мужски, и разговор завязался сам собой - о покосе, о том, как идёт рыба в реке, о предстоящих осенних заботах. Говорили они размеренно, окидывая взглядом окрестности, будто проверяя прочность мира вокруг. Говорили обо всём и, как это часто бывает у мужчин, ни о чём - лишь словами очерчивая знакомое пространство доверия.
А внутри кузницы, в полумраке, озарённом багровыми отсветами горна, кипела работа. Тот самый молодец, высокий и светловолосый, управлялся у наковальни. Он ловил длинными клещами раскалённую докрасна полосу железа, клал её на наковальню, и под ударами его молота - ровными, мощными, будто отбивающими особый ритм - металл покорно гнулся, сплющивался, рождая искры снопами. Он работал с сосредоточенным спокойствием, будто не чувствуя ни тяжести молота, ни усталости, полностью слившись со своим делом. Каждое движение было отточено и наполнено смыслом.
Данила, не прекращая разговора с Игнатом, внимательно наблюдал за работой нового кузнеца. Видел, как тот ловко управляется с огнём, как уважительно относится к металлу. Это был не просто ремесленник - это был настоящий мастер, влюблённый в своё дело. И это нравилось Даниле. Но одно дело - мастерство, и совсем другое - душа человека.
Когда разговор о хозяйственных делах естественно иссяк, Данила слегка наклонился к своему старому другу и, кивнув в сторону работающего парня, спросил уже тише, доверительно:
- А парень-то этот новый... Игнат, скажи по совести. Откуда он будет? Что за птица? Видно, руки золотые, спору нет. А нутро-то какое?
Игнат внимательно выслушал старого друга. На его обветренном, закопчённом лице появилась медленная, понимающая улыбка. Он обернулся, чтобы убедиться, что молодой кузнец поглощён работой и не слышит, затем снова наклонился к Даниле.
- Так вот оно что, - протянул он тихо, и в его голосе зазвучали нотки одобрения и лёгкой заботы. - Значит, твоя Златослава глаз положила? Ну что ж, не мудрено. Парень и впрямь на диво хорош.
Он помолчал, давая словам улечься, и продолжил уже с откровенностью родного человека.
- Племянник он мой, Данила. Сестры старшей сын. Мирославом звать. Из-за реки, с Залесской стороны, перебрался. Отец его, мой шурин, тоже кузнецом был, да года два как Бога познал. Остался парень один, мастерству обучен, а на старом пепелище тяжело. Вот я и позвал его к себе, в подмастерья да в наследники. Руки, ты сам видишь, золотые. И характер… характер у него крепкий, молчаливый. Не пустой говорун, дело любит. Честен, как лучшая сталь.
Услышав, что сердце Златы уже тронуто, улыбка Игната стала ещё шире и теплее. Он будто увидел в этом не просто девичью прихоть, а счастливую возможность, добрый знак.
- А что, - заговорил он снова, понизив голос до почти шёпотного, - коли судьба так поворачивается… Девка работящая, славная, крови твоей - это видно за версту. А парень… парень-то, может, и рад бы, да не смеет. С работой одной свыкся, в люди стесняется. Глазом положить-то положил, а подойти - неловко. Новый он здесь, корней нет.
Игнат многозначительно перевёл взгляд с работающего Мирослава на задумчивого Данилу.
- Надо бы их, поди, свести как-нибудь. Не нарочито, а чтоб само собой вышло. Чтоб поговорить смогли без лишних глаз. Ты говоришь, она его любит, а он внимания не оказывает. А может, он внимания-то и не замечает, в своём железе утопая. Иль полагает, что девице такой, княжеских кровей, до простого кузнеца дела нет.
В его словах звучала не только житейская хитрость, но и искреннее желание устроить судьбу племянника, привязать его к этому селению не только работой, но и семьёй. Он смотрел на Данилу, ожидая его согласия, предлагая вступить в тихий, отеческий сговор ради будущего двух молодых сердец.
Данила выслушал старого друга, и в его обыкновенно суровых глазах мелькнуло тёплое, одобрительное понимание. Он кивнул, медленно и весомо, будто забивая последний гвоздь в этом негласном соглашении.
- Ладно, - произнёс он просто, но в этом слове была целая буря отцовских чувств: и забота о дочери, и уважение к мастерству Мирослава, и доверие к крови Игната. - Пущай будет по-твоему. Кровь твоя - кровь исправная, работящая. А коли дети сойдутся… - Он не договорил, лишь махнул рукой, и в этом жесте читалось: …станем почти что роднёй, и селение наше от этого только крепче будет.
На том и порешили. План был прост, как сама деревенская жизнь, и мудр, как все планы, что рождаются из знания человеческих сердец. Игнат обещал на днях отправить Мирослава к реке - мол, пора бы проверить сети да наловить рыбы к семейному столу, дело не хитрое, но необходимое. Данила же со своей стороны, как бы невзначай, попросит Злату сходить на тот же самый берег, в заросли, где камыш густой и крепкий подрастает - на метлы да на подстилки в хлев пригодится.
Исполнили они свой тихий заговор в один из тех дней, когда полдень стоит тихий и знойный, а всё живое ищет тени и покоя. Время выбрали такое, когда у реки обычно ни души - не до работы в самый солнцепёк честному люду. Река в тот час блистала ослепительно-серебряной чешуёй, а воздух над ней дрожал, напоённый запахом нагретой воды, ивняка и влажного песка.
Всё вышло так, как и задумали старики. С одной тропинки, ведущей от кузницы, спустился к воде Мирослав. Он нёс на плече свёрнутые сети, и его высокая, чуть скованная фигура резко вырисовывалась на фоне сверкающей воды. Лицо его было серьёзно и сосредоточенно, будто он шёл не на простую рыбалку, а выполнял важное поручение.
С другой стороны, по тропке, что вела от окраинных огородов, шла Злата. В её руках был туесок для камыша, а сама она, хоть и старалась идти ровно, чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она знала, куда и зачем идёт - мать словно бы случайно обмолвилась утром, - и от этого знанья всё внутри у неё трепетало и пело.
И вот, на узкой песчаной косе, где река делала плавный изгиб, они встретились. Словно две реки, текущие издалека, наконец слили свои воды в одно русло. На миг оба замерли. Тишина вокруг была полной, нарушаемая лишь ленивым плеском волны да стрекотом кузнечиков в траве. Никого больше не было на всём белом свете - только они, сверкающая река, да тихий сговор двух отцов, незримо присутствовавший между ними.
Встретив его взгляд, Златослава сразу вспыхнула ярким, алым румянцем, будто закат внезапно окрасил её щёки. Смущённо, почти испуганно, она отвернула голову, делая вид, что разглядывает густые заросли камыша, пытаясь скрыться за их зелёной стеной.
Мирослав остановился. Удивление мелькнуло в его ясных, васильковых глазах. Он не ожидал встретить здесь никого, особенно её. Немного помолчав, он тихо, почти неуверенно спросил:
- Что же ты, девица, на таком солнцепёке? Жара нынче нешуточная. Голову напекут.
Голос его был не таким гулким, как у дяди Игната, но низким и тёплым, словно нагретое на краю горна железо. Злата, не поднимая глаз, ответила чуть слышно:
- Ничего… Ничего не будет. Платок защитит. Батюшка послал, камышу набрать нужно, крепкого, на метлы.
- А меня… меня за рыбой послали, - просто сказал Мирослав, как бы объясняя своё присутствие. Он сделал шаг ближе, но не слишком, уважая её смущение.
И тогда, услышав эту простую, житейскую фразу, Злата не смогла сдержать улыбки. Она медленно подняла на него глаза, и в её серых, как утренняя роса, глазах зажглись искорки радости. Он её заметил. Он заговорил с ней. Он спросил, не жарко ли ей. Вся её девичья тоска и трепет в этот миг превратились в тихое, переполняющее счастье, и румянец на её лице стал не от смущения, а от внутреннего света.
Тишина, которая повисла между ними, больше не была неловкой. Она стала тёплой и живой. И вот кто-то из них - то ли он, то ли она - начал говорить. Сначала осторожно, о простом: о том, как ловится рыба в этом месте, о том, какой камыш лучше всего подходит для хозяйства. Потом разговор сам собой потёк легче и свободнее. Он рассказал, как учился ремеслу у отца, она - как помогает матери вести дом. Они говорили о запахе нагретой смолы и о вкусе парного хлеба, о том, как тяжело молот и как долго можно прясть, пока пальцы не заболят. Говорили неспешно, с долгими, но уже не тягостными паузами, в которых был слышен плеск воды и их собственные, выровнявшиеся сердца.
Так они и проговорили до самого вечера, пока длинные тени от деревьев не протянулись через всю реку, а солнце не стало садиться за лес, окрашивая воду в цвет расплавленного золота и меди. Рыба в сетях Мирослава тихо билась, а туесок Златы был полон отборных, длинных стеблей. Им было что нести домой, но главное, что они уносили с собой, было невесомо и драгоценно.
Вечером, каждый вернувшись в свой дом, они продолжили этот разговор - но уже внутри себя. Златослава, сев у резного окошка с веретеном в руках, не вздыхала от тоски. Она вздыхала тихо и счастливо, а на её губах играла лёгкая, задумчивая улыбка. Нить под её пальцами выходила ровная, прочная, будто сплетённая из самих этих светлых воспоминаний.
А в кузнице, где уже зажгли светец, Мирослав снова стоял у наковальни. Он ковал какую-то скобу, и удары его молота были такими же мощными и точными. Но если приглядеться, в его обычно сосредоточенном взгляде появилась какая-то новая глубина, задумчивость. Он видел перед собой не только раскалённый металл, но и образ девушки с серыми глазами на солнечном берегу, и слушал не только звон железа, но и отзвук её тихого голоса, смешавшегося с шёпотом реки. Работа шла своим чередом, но в самом ритме её теперь билось что-то новое - теплое и живое.
Продолжение следует: