Подземная парковка. Запах бензина и сырого бетона.
Стас запрыгнул в свой автомобиль. Машина сорвалась с места — с визгом шин.
Григорий выбежал, преградил путь.
— Стоять! Полиция! Глушите двигатель!
Но машина не затормозила — ускорилась.
Всё произошло как в замедленной съёмке.
Бампер ударил Григория по ногам. Его тело подбросило. Он упал, ударился головой о бетонную колонну.
Звук удара — глухой, страшный.
Григорий обмяк. Под головой начала расплываться тёмная лужа.
— Григорий! Нет! — Вера закричала не своим голосом.
Оперативник открыл огонь по колёсам.
Машина вильнула, врезалась в стену.
Стаса вытащили. Он был жив — только кровь на лбу, разбитая губа.
Вера не слышала. Она стояла на коленях рядом с Григорием, держала его за руку — холодную.
— Григорий, держись. Ты же обещал… Обещал помочь вернуть сына.
Глаза Григория были закрыты. Дыхание — слабое, неровное. Под головой расплывалась тёмная лужа.
— Скорую! Срочно! — кричал оперативник в рацию.
Стаса подняли, надели наручники. Он увидел Веру на коленях у Григория — и лицо его дрогнуло. Самодовольство сменилось чем‑то похожим на ужас.
— Вера… — голос охрип. — Я не хотел… Прости меня. Господи, я не думал, что всё так…
Веру подняли. Она медленно обернулась, посмотрела на Стаса. В её глазах не было ненависти — только пустота.
— Прости, — повторила она тихо, почти шёпотом. — Десять лет, Стас. Десять лет я гнила в камере за преступление, которого не совершала. Десять лет мой сын рос без матери. А теперь… — Голос сорвался. — Теперь ты убил человека, который поверил мне, когда весь мир отвернулся.
Она шагнула к нему. Ударила по лицу — один раз, второй. Не со злости. С какой‑то страшной, холодной решимостью. Каждый удар — как точка в конце предложения.
Оперативники оттащили её.
— Уведите его, — прошептала Вера, отворачиваясь. — Я не хочу его больше видеть. Никогда.
Григория грузили на носилки.
— Тяжёлое ЧМТ, — мрачно сказал парамедик коллеге. — Шансы…
Он не договорил.
Через час статья Виталия вышла в интернете: «Воскресший мертвец и украденная жизнь».
За два часа — сто тысяч просмотров. К вечеру вся страна знала имя Веры Кравцовой.
Реанимация больницы № 67
Вера сидела в коридоре: платье помято, макияж размазан. Игорь и Роман держали её за руки.
Операционная лампа горела четыре часа.
Хирург вышел, снял маску.
— Родственники Белова Григория?
— Мы… — Вера вскочила.
— Тяжёлая черепно‑мозговая травма. Он в коме. Следующие сутки — критические.
— Он выживет? — прошептала Вера.
— Не знаю. Он боец. Но всё в руках Божьих.
Ей разрешили зайти на пять минут.
Григорий лежал с закрытыми глазами, голова в бинтах. Трубки, провода, капельницы.
Вера взяла его руку.
— Григорий, слышишь меня? Ты не можешь уйти. Не сейчас. Ты же обещал помочь вернуть сына. Мы победили. Стас арестован. Все знают правду. Но эта победа ничего не стоит, если ты не будешь рядом. Возвращайся. Ты нужен.
Слёзы капали на их сцепленные руки.
— Вам пора, — мягко сказала медсестра.
Вера поцеловала руку Григория.
— Я вернусь завтра. И послезавтра. Каждый день жди меня.
**
Месяц Григорий провёл в коме. Вера каждый день читала ему газеты, рассказывала новости.
Дело набирало обороты. Всплывали новые эпизоды мошенничества Стаса.
Пресс‑конференция прокурора
— Это дело потрясло систему.
Август. Первое заседание суда
Зал переполнен.
Стас — постаревший, осунувшийся.
Прокурор зачитывал обвинение: инсценировка смерти, убийства, мошенничество, покушение на следователя.
Сентябрь. Очная ставка
— Почему, Стас? — спросила Вера. — Мы же были друзьями.
Долгое молчание.
— Ты никогда не поймёшь, — наконец сказал он глухо. — Тебе всё давалось легко: талант, признание. Я всегда был вторым, всегда в твоей тени. Я думал, если уберу тебя, если заберу твоё открытие, я наконец стану первым.
— И стал ты счастлив?
Стас засмеялся горько.
— Знаешь, что самое страшное? Даже с деньгами я не мог спать. Каждую ночь снилась та лаборатория. Твоё лицо… Я построил империю на лжи. И она пожирала меня изнутри.
— Ты разрушил две жизни, — тихо сказала Вера. — Ради чего? Ради пустоты.
Конец сентября. Приговор
— 25 лет колонии строгого режима.
Зал аплодировал. Стаса увели. Он оглянулся. Их взгляды встретились в последний раз. В его глазах — опустошённость.
Вера чувствовала не торжество, а пустоту.
«Победа… Но почему так тяжело?»
**
Начало октября. Больница.
Вера читала Григорию о приговоре Стасу. Внезапно пальцы Григория дёрнулись. Глаза медленно открылись.
— Григорий! — Вера схватила его руку.
— Мы… победили? — прохрипел он.
Вера заплакала и засмеялась одновременно.
— Да, мы победили. 25 лет он получил.
Григорий слабо улыбнулся.
— Справедливость восторжествовала.
Вера поцеловала его руку.
— Ты вернулся. Это главное.
**
Октябрь.
Дело Веры пересматривалось. Судья зачитывал:
— Признать Кравцову Веру Николаевну полностью невиновной. Реабилитировать. От имени государства приношу извинения.
Зал встал, аплодировал. Вера плакала. Выйдя из зала, она посмотрела в осеннее небо.
«Я свободна. По‑настоящему свободна».
**
Ноябрь.
Письмо пришло в простом белом конверте без обратного адреса. Вера узнала почерк сразу — аккуратный, учительский. Людмилин. Руки задрожали, когда она разворачивала бумагу.
Дорогая Вера,Я не знаю, простишь ли ты меня. Не знаю, имею ли право просить прощения. Но мне нужно сказать.Стас шантажировал меня, угрожал моей дочери, говорил, что его люди причинят ей вред, если я не дам показания против тебя. Я испугалась. Я была слабой. Я выбрала свою дочь. И предала подругу, с которой делила последний хлеб в голодные годы.Каждый день эти 12 лет я живу с этим грузом.Я видела тебя по телевизору — как тебя реабилитировали, как ты стояла перед судом. Ты такая сильная. А я — трусиха.Если когда‑нибудь найдёшь в себе силы, позвони. Мне нужно сказать это в глаза.Прости меня.Твоя когда‑то подруга Людмила…
Вера долго держала письмо. Вспомнила ту Люду — молодую, смешливую, с которой они мечтали о будущем в холодной комнате общаги.
Вспомнила её бледное лицо в зале суда, дрожащий голос. Она говорила, что не отдаст патент.
Сколько раз за эти годы Вера ненавидела её, проклинала, представляла, как скажет ей всё в лицо, если когда‑нибудь встретится. Но сейчас, держа письмо, она чувствовала только усталость — и что‑то ещё, похожее на жалость.
«Она тоже была жертвой, — подумала Вера. — Стас сломал не только меня. Он сломал всех, кто попал в его паутину».
**
Вечером она набрала номер. Длинные гудки. Потом — дрожащий голос:
— Алло?
— Люда? Это Вера.
Тишина. Всхлип на другом конце провода.
— Вера… Господи, ты позвонила?
— Приезжай, — сказала Вера. — Нам нужно поговорить.
**
Они встретились в кафе у станции метро.
Люда постарела, согнулась. Волосы — седые, руки дрожат. Села напротив, не поднимая глаз.
— Я не знаю, с чего начать, — прошептала она.
— С правды, — ответила Вера. — Просто расскажи правду.
И Люда рассказала, как Стас пришёл к ней за три дня до суда. Как показал фотографии её дочери — возле школы, возле дома. Как сказал: «Один телефонный звонок — и её не будет. Или ты поможешь мне. Выбирай».
— Я должна была отказать, — плакала Люда. — Должна была пойти в полицию. Но я испугалась. Ради дочери я пошла на всё, даже на предательство.
Вера молчала, смотрела на эту сломленную женщину — и видела в ней себя, ту, которая тоже сделала бы всё ради ребёнка, даже невозможное.
— Ты выбрала дочь, — тихо сказала Вера. — Я бы выбрала сына. Мы обе — матери. Мы обе делали то, что казалось единственно возможным.
Люда подняла глаза — красные, опухшие.
— Ты меня прощаешь?
Вера протянула руку через стол, накрыла её дрожащую ладонь своей.
— Люда, мы с тобой делили хлеб, когда есть было нечего. Ты научила меня вязать, когда зима была такой холодной, что окна покрывались ледяными узорами. Мы мечтали вместе… — Голос задрожал. — Стас сломал нас обеих. Но я не дам ему украсть и эту дружбу тоже. Прощаю. Слышишь? Прощаю.
Люда разрыдалась — громко, навзрыд, не стесняясь посетителей кафе.
— Я не заслуживаю…
— Прощение не зарабатывают, — перебила Вера и вспомнила слова матери из далёкого детства: — «Веруша, запомни: обиды нужно отпускать. Иначе они съедят тебя изнутри. Прощение дают. Потому что держать в себе ненависть — это как пить яд и ждать, что умрёт враг».
**
Они просидели в кафе до вечера. Говорили о прошлом, о детях, о жизни.
Когда прощались, Люда обняла Веру крепко, отчаянно.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что дала мне шанс снова стать человеком.
**
Компенсация — 7 млн рублей. Покупка дома в Заречье, где жил Даниил.
Игорь и Роман переехали с ней.
— Академия отверженных обзавелась штаб‑квартирой, — улыбнулся Игорь.
Декабрь
Вера позвонила Луговым. Долгий разговор.
— Приезжайте, — сказала Анна. — Познакомьтесь. Постепенно.
Январь 2014 года. Первая встреча
Даниил: карие глаза, вьющиеся волосы, родинка на щеке.
— А вы правда учёный? — спросил он.
— Химик, — ответила Вера.
— Я тоже люблю химию.
Весна
Серия встреч. Прогулки, музеи, опыты. Даниил тянулся к ней инстинктивно.
Июнь. День правды
Гостиная Луговых.
— Даня, твоя мама нашлась, — сказала Анна.
Даниил посмотрел на Веру.
— Это вы?
Вера кивнула.
— У вас такие же глаза. Почему вы меня не забрали?
Вера опустилась на колени.
— Потому что меня забрали. В тюрьму. Десять лет я не могла тебя видеть. Прости меня, Даниил.
— А теперь заберёте?
— Нет, мой мальчик. Твой дом здесь. Я просто хочу быть рядом. Если ты позволишь.
Даниил обнял её.
— Мама, — прошептал он.
**
Шесть лет пролетели как один вдох.
Стас получил 25 лет. Григорий выздоровел, хоть и ходил с тростью. Вера вернула своё имя и создала фонд помощи учёным имени Нины Беловой. А главное — её препарат, переименованный в «Феникс», прошёл все испытания и спасал жизни.
Но самое важное случилось не в лаборатории и не в зале суда.
Апрельский вечер. Терраса дома в Заречье
За столом — Вера, Григорий (её муж уже два года), Даниил и его приёмные родители Луговы. На столе — пироги, которые Вера научилась печь по маминому рецепту, чай в гранёных стаканах.
Даниил, теперь уже юноша шестнадцати лет, высокий, с её карими глазами, закончил рассказ о школьном проекте по химии.
— Мама Вера, — сказал он. И в слове «мама» было столько тепла, что у Веры перехватило дыхание. — Я решил: буду врачом. Хочу лечить людей твоим «Фениксом».
Вера не могла говорить. Только обняла сына, прижала к себе — так, как не могла обнять тогда, тринадцать лет назад, в тюремной больнице.
Анна Луговая — вторая мама Даниила — улыбалась сквозь слёзы.
— У него два дома, — тихо сказала она. — И две мамы. Как же ему повезло.
Григорий обнял Веру за плечи.
— Ты счастлива? — спросил он, как спрашивал каждый вечер.
Вера посмотрела на сына, на мужа, на Луговых, ставших семьёй. Вспомнила тот холодный апрельский день, когда стояла у мусорного бака, не в силах сделать шаг. Вспомнила Игоря, Романа, Григория — людей, которые протянули руку, когда весь мир отвернулся.
— Да, — прошептала она. — Я счастлива.
Солнце садилось за деревья, окрашивая небо в золотой и розовый. Где‑то в саду заливался соловей. Даниил хохотал над очередной шуткой Григория.
«Я была мертва, — подумала Вера, глядя на свою семью. — Похоронена заживо за чужое преступление. Но я не сломалась. Прошла сквозь огонь и воду, восстала из пепла — не прежней, а новой: сильнее, мудрее, добрее. Я — феникс, возрождённый в пламени.
И главное, чему научили меня эти годы: любовь не украсть, не убить. Даже за решёткой, в аду она теплится, ждёт — и непременно находит путь домой».
Вера поднялась, поцеловала сына в макушку — он уже возвышался над ней на голову — и вошла в дом за свежими пирогами. В окнах лился золотистый свет, эхом разносился смех.
Это была жизнь. Её настоящая и отвоёванная.