Она всегда садилась за третий столик от входа. У окна, с видом на старую липу.
– Добрый вечер, Зоя Павловна, – Тимур положил перед ней меню. Два экземпляра, как обычно.
– Добрый, Тимур.
Она сняла пальто, повесила на спинку стула. Расправила плечи – прямые, развёрнутые, как у бывшей танцовщицы. Пальцы пробежали по скатерти, и он заметил то, что замечал двадцать лет: тонкий ободок кольца, вросший в безымянный палец правой руки.
Пятница. Семь вечера.
За двадцать лет он ни разу не видел её здесь с кем-то. Но бронь всегда была на двоих. Всегда.
– Как обычно? – спросил он.
– Да. И бокал белого. Сухого.
Тимур кивнул и отошёл к барной стойке.
Молодые официанты крутили пальцем у виска. «Бабка совсем того, – говорили они в курилке. – Двадцать лет столик на двоих бронирует, двадцать лет одна сидит». Тимур молчал. Он работал здесь с двадцати пяти. Тогда она впервые появилась – женщина ближе к сорока, с прямой спиной и глазами, от которых хотелось отвернуться. Не потому что страшные. Потому что слишком много в них было.
Он принёс вино. Поставил. Она смотрела в окно, на липу.
– Листья скоро распустятся, – сказала она. – В мае.
– Да, Зоя Павловна.
Она повернула голову, и он увидел, что глаза у неё влажные.
– Ты никогда не спрашивал.
– Что именно?
– Почему на двоих.
Он помолчал. Двадцать лет молчал, и сейчас мог бы. Но что-то в её голосе было другое. Будто она наконец готова.
– Не моё дело, – сказал он осторожно.
– Твоё. Ты единственный, кто видел всё это время.
Она сделала глоток вина.
– Его зовут Виктор.
***
Они познакомились здесь.
Двадцать восемь лет назад, в девяносто восьмом. Зоя тогда работала в библиотеке, и коллега затащила её на день рождения в ресторан – «нормально посидим, по-человечески». Зое было тридцать, она носила юбки ниже колена и думала, что любовь – это выдумка из романов, которые она расставляла по полкам.
Виктор сидел за соседним столиком. Один. Читал газету и пил кофе. Ему было тридцать четыре, он работал инженером на заводе и выглядел так, как выглядят мужчины, которые давно ни с кем не разговаривали о важном.
Она уронила вилку. Он поднял.
– Спасибо.
– Не за что.
И всё. И вся их история началась с этого.
***
Тимур слушал, не перебивая.
– Восемь лет, – сказала Зоя. – Мы встречались восемь лет. Он всё не решался сделать предложение, а я не торопила. Зачем? Нам было хорошо. Каждую пятницу – сюда. За этот столик. Он всегда заказывал мне вино, а себе – чай с лимоном. Не пил. Говорил, что хочет помнить каждую минуту рядом со мной.
Она замолчала. Крутила кольцо на пальце.
– В две тысячи шестом он наконец решился. Весна, май. Позвонил утром: «Приходи вечером в наш ресторан. Есть разговор». Я знала, какой разговор. Купила платье. То самое, синее, которое он любил. Надела духи – с сиренью, он говорил, что от меня всегда пахнет сиренью.
Тимур заметил, что руки у неё дрожат.
– Он не пришёл.
– Что случилось?
– Авария. По дороге сюда. Грузовик выскочил на встречку.
Она говорила ровно, будто читала сводку новостей. Но голос у неё сел.
– Я узнала на следующий день. Приехала в больницу. Он был в коме. Три недели. А когда очнулся…
Она подняла глаза на Тимура.
– Он меня не узнал.
***
Амнезия – слово, которое она ненавидела.
Врачи объясняли долго, терпеливо, как объясняют детям. Травма головы. Повреждены участки мозга, отвечающие за эпизодическую память. Может восстановиться. Может – нет.
Он смотрел на неё, как на чужую.
– Вы кто?
– Зоя. Мы восемь лет вместе. Ты хотел сделать мне предложение.
Пустые глаза. Вежливая улыбка.
– Простите. Я не помню.
Она приходила каждый день. Рассказывала. Показывала фотографии. Он слушал вежливо и так же вежливо просил её уйти.
Через месяц его выписали. Через два – он уехал. Куда – она не знала. Сестра сказала: «Он начал новую жизнь. Не ищи его. Ему тяжело смотреть на тебя и ничего не чувствовать».
Зоя не искала. Она ждала.
***
– Почему здесь? – спросил Тимур.
– Потому что это единственное место, где мы были счастливы. По-настоящему. Если он вспомнит – он придёт сюда. Не ко мне домой. Не на работу. Сюда. За этот столик.
Она посмотрела на второй стул.
– Я бронирую на двоих, потому что верю. Однажды он сядет напротив.
Тимур молчал. Двадцать лет он смотрел, как она приходит. Как садится. Как ждёт. Он видел, как менялось её лицо – морщины у глаз, опущенные уголки губ. Но спина оставалась прямой. И кольцо оставалось на пальце.
– Вы не думали, что он мог… – он запнулся.
– Умереть? Думала. Но тогда я бы почувствовала. А я чувствую – он жив.
Она улыбнулась.
– Ты небось думаешь, совсем старая тронулась.
– Нет, – сказал он. – Я думаю, что вы – самый верный человек, которого я знаю.
***
Она ушла в девять, как всегда. Допила вино, оставила деньги под салфеткой – всегда с чаевыми, всегда больше, чем нужно. Тимур убрал со стола, протёр скатерть. Второе меню так и осталось нетронутым.
Он вышел в подсобку, налил себе кофе. Молодые уже разошлись, ресторан закрывался через час.
– Простите.
Тимур обернулся.
В дверях стоял мужчина. За шестьдесят, седой, с лицом, на котором застыло что-то похожее на страх. Голос у него был низкий, с хрипотцой, будто связки стёрлись от долгого молчания.
– Мы закрываемся через час, – сказал Тимур. – Но если хотите поужинать…
– Нет. Я ищу… – мужчина запнулся. – Женщину. Она приходит сюда. По пятницам. Садится за столик у окна. Третий от входа.
Тимур замер.
– Откуда вы знаете про столик?
Мужчина сделал шаг вперёд. Левая нога у него чуть приволакивалась.
– Потому что я двадцать восемь лет назад сидел за соседним. Читал газету. Она уронила вилку.
Тимур медленно опустил чашку.
– Виктор?
Мужчина вздрогнул.
– Она говорила обо мне?
– Она ждала вас. Двадцать лет. Каждую пятницу.
Виктор закрыл глаза. Когда открыл – они были мокрыми.
– Я не помнил. Понимаете? Двадцать лет – пустота. Имена, лица, события – всё стёрто. Я жил в другом городе, работал столяром, привык к своей новой жизни. А полгода назад проснулся – и вспомнил. Сразу. Всё. Её лицо. Её голос. Запах сирени. Этот столик.
Он прислонился к дверному косяку.
– Я искал её. Полгода. Адрес сменился, телефон старый, друзей не помню. А потом подумал – ресторан. Если что-то осталось – там.
– Она приходит каждую пятницу, – сказал Тимур. – В семь. Двадцать лет подряд.
Виктор молчал.
– Двадцать лет, – повторил он. – Она ждала двадцать лет?
– Да.
– Почему?
Тимур пожал плечами.
– Она сказала: если вы вспомните – вы придёте сюда. Не к ней домой. Сюда.
Виктор долго смотрел на столик у окна. На пустой стул. На меню, которое Тимур ещё не убрал.
– Завтра пятница, – сказал он.
***
Она пришла, как всегда. Ровно в семь. Сняла пальто. Села за третий столик от входа.
Тимур принёс меню. Два экземпляра.
– Добрый вечер, Зоя Павловна.
– Добрый, Тимур.
Она пахла сиренью. Как всегда.
Он отошёл к стойке и стал ждать. Сердце билось так громко, что он боялся – она услышит. За двадцать лет он привык к её ожиданию. Оно стало частью ресторана, частью его работы, частью его жизни. И теперь он сам ждал – впервые понимая, что это такое.
Дверь открылась.
Мужчина вошёл медленно. Седой, чуть сутулый, с приволакивающейся левой ногой. На нём был костюм – старомодный, но чистый. Волосы причёсаны. Руки дрожали.
Он остановился у входа.
Зоя сидела спиной к двери. Смотрела в окно, на липу. Листья уже начали распускаться – первые, клейкие, ярко-зелёные.
Тимур видел, как Виктор сделал шаг. Потом ещё один.
Зоя почувствовала. Она всегда это чувствовала – чужое присутствие за спиной. Повернулась.
И время остановилось.
Тимур видел, как расширились её глаза. Как дрогнули губы. Как рука сама потянулась к кольцу на пальце – тому самому, которое двадцать лет не снимала.
– Витя, – сказала она.
Он подошёл к столику. Сел напротив. Туда, где двадцать лет стоял пустой стул.
– Зоя.
Голос у него был хриплый, севший.
– Я вспомнил, – сказал он. – Всё вспомнил. Тебя. Нас. Этот столик. Ты тогда уронила вилку.
Она молчала. По щекам текли слёзы, но она не вытирала их.
– Ты ждала?
– Да.
– Двадцать лет?
– Да.
Он посмотрел на её руку. На кольцо, вросшее в палец.
– Это…
– То, которое ты мне подарил. На третью годовщину. Ты сказал – пока оно на мне, мы вместе.
Виктор закрыл глаза. Когда открыл – они были мокрыми.
– Я должен был прийти раньше. Должен был искать. Но я не помнил. Двадцать лет – пустота, понимаешь? Я не знал, что ты ждёшь. Не знал, что существуешь. А потом вспомнил – и полгода искал тебя по всему городу.
– Я не уезжала, – сказала она. – Не меняла адрес. Не меняла телефон.
– Я ничего не помнил. Ни адреса, ни телефона. Только это место. Столик у окна. Запах сирени.
Она смотрела на него, и он видел – она постарела. Морщины у глаз, опущенные уголки губ. Но глаза были те же. Те самые, от которых двадцать восемь лет назад он не смог отвернуться.
– Ты пришёл, – сказала она.
– Да.
– Ты помнишь.
– Да. Теперь – всё.
Она протянула руку через стол. Он накрыл её своей. Кольцо оказалось между их ладонями.
– Ты не думала, что я бросил тебя? – спросил он.
– Думала. Первые годы. А потом перестала. Ты не мог бросить. Не ты.
– Откуда ты знала?
– Помнила, каким ты был. Помнила, как ты говорил, что хочешь помнить каждую минуту рядом со мной.
Он сжал её пальцы.
– Прости меня.
– За что?
– За двадцать лет.
Она покачала головой.
– Не за что прощать. Ты не виноват. Никто не виноват. Просто так случилось.
Тимур стоял у стойки и смотрел на них. На двух людей за столиком у окна. Впервые за двадцать лет – двоих.
Он подошёл тихо. Положил меню перед Виктором.
– Что будете? – спросил он.
Виктор посмотрел на Зою.
– Тебе – вино. Белое, сухое. Правильно?
Она улыбнулась. Впервые за всё время, что он её знал – по-настоящему, во всё лицо.
– Правильно. А тебе – чай с лимоном.
Виктор кивнул.
– Я всё ещё не пью. Хочу помнить каждую минуту.
Тимур ушёл за заказом. Когда вернулся, они сидели молча, держась за руки. Не разговаривали. Не нужно было. Двадцать лет молчания – и сейчас слова были лишними.
Он поставил бокал перед Зоей. Чашку перед Виктором.
– Спасибо, – сказала она. – За всё.
Тимур понял – не только за вино.
– Это моя работа, – сказал он.
– Нет. – Она покачала головой. – Ты двадцать лет не задавал вопросов. Не смотрел как на сумасшедшую. Просто приносил меню. На двоих.
Он хотел что-то ответить, но понял, что не может. В горле стоял ком.
– Завтра тоже пятница, – сказал он вместо этого.
Зоя посмотрела на Виктора.
– Придём, – сказал тот. – Вдвоём.
И Тимур понял, что двадцать лет ожидания закончились. Не его – её. Но почему-то казалось, что он тоже ждал. Каждую пятницу. Каждые двадцать лет.
Он отошёл к стойке и впервые за смену позволил себе улыбнуться.
За столиком у окна сидели двое. Наконец-то – двое.
***
Она провожала его до двери.
Уже стемнело. Фонарь за окном освещал липу – первые листья блестели от вечерней росы.
– Зоя.
– Да?
Он достал из кармана что-то маленькое, блеснувшее в свете фонаря.
– Я хранил это двадцать лет. Не помнил, для кого. Не помнил, зачем. Но не мог выбросить.
Она посмотрела на его ладонь. На кольцо – пара к тому, что было на её пальце.
– Это…
– То, которое я хотел тебе подарить. В тот вечер. Двадцать лет назад.
Слёзы снова потекли по её щекам. Она не вытирала их.
– Ты помнишь вопрос, который хотел задать?
Он кивнул.
– Тогда задай.
Виктор взял её руку. Ту, на которой было кольцо – вросшее в палец, которое она не снимала двадцать лет.
– Зоя Павловна, – сказал он. Голос дрогнул. – Выйдешь за меня?
Она засмеялась. Сквозь слёзы, сквозь двадцать лет ожидания, сквозь всё.
– Двадцать лет готовила ответ, – сказала она. – Да. Да, Витя. Да.
Он надел второе кольцо ей на палец. Рядом с первым. Оба блеснули в свете фонаря.
Тимур стоял за стойкой и смотрел. Он видел, как они вышли из ресторана – вместе, держась за руки. Как остановились у липы. Как Виктор что-то сказал, а Зоя засмеялась.
Потом они ушли.
Он убрал со стола. Протёр скатерть. Забрал чаевые – как всегда, больше, чем нужно. Но в этот раз под салфеткой лежала ещё и записка.
«Спасибо, Тимур. За столик на двоих. За двадцать лет. За то, что не спрашивал. Зоя».
Он сложил записку, убрал в карман. Вышел на улицу.
Липа шелестела первыми листьями. Пахло весной.
Завтра пятница, подумал он. И впервые за двадцать лет – бронь на двоих будет означать именно это.
Двоих.