Не родись красивой 85
Николай потерял счёт времени, когда сообщили, что его кандидатура подходит для службы. Для него эти слова прозвучали, как спасение. Сборы его были быстрыми. Обмундирование обещали выдать на месте, а свои немудрёные вещи Николай решил оставить у дядьки Игната. В деревню ехать уже не было времени.
А дом Игната и Марии был для него родным, здесь можно было перевести дух, поговорить без опаски.
Николай рассказал ему об Ольге. Говорил негромко, словно боялся, что стены услышат. Рассказал, как её арестовали, как признали в ней бывшую барыню, как в одно мгновение перечеркнули всю её жизнь.
— Ошиблись они… — повторял Николай, глядя в стол, будто искал там подтверждение своим словам. — Ошиблись, дядь Игнат. Не может она быть врагом. Не такая она. Не та.
Голос его дрогнул, но он сдержался. Слёз не было — они будто застыли где-то внутри, осели камнем.
Дядька Игнат сидел , сложив руки на коленях. Он слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивал. Лицо его было спокойным, но в глазах стояла тяжёлая, горькая дума. Он ничего не выяснял, не задавал лишних вопросов, не пытался рассуждать. Лишь тихо, почти шёпотом, сказал:
— Ошиблись… — и снова кивнул, будто соглашаясь не столько со словами Николая, сколько с его болью.
Он знал: сейчас любые слова будут лишними. Иногда человеку важнее, чтобы его просто выслушали и не усомнились.
Утром Николай Миронов поступил на место службы. Всё вокруг было чужим и непривычным: форма, которую ему выдали, сидела непривычно, ремень немного тянул плечо, сапоги скрипели. Он чувствовал себя неловко, словно надел не свою жизнь. Рядом были такие же новобранцы — молчаливые, настороженные, каждый со своей тайной и своей мыслью. Говорили мало, переглядывались украдкой, словно проверяли друг друга на прочность и надёжность.
Михаил Михайлович Степанчук собрал их во дворе, говорил коротко, каждое слово получалось тяжёлым, весомым. Он объяснял, что служба эта не простая и не показная, что здесь требуется постоянная бдительность, дисциплина и полное подчинение приказам.
— Завтра подойдёт состав, — говорил он, глядя прямо перед собой., Ваша задача, всех репрессированных доставить к поезду, обеспечить порядок при посадке. Осужденные находятся по разным адресам, в разных помещениях. У каждого будет свой участок.
Николай слушал, кивая, сердце его билось глухо и тревожно. Каждый получил адрес, откуда нужно обеспечивать сопровождение. Услышав его, Николай сразу понял: с Ольгой увидеться сейчас не удастся. Её держали в другом месте, в другом конце города. Эта мысль кольнула больно, но он тут же подавил её. Сейчас было не время для чувств.
Он знал одно: Ольга будет в этом поезде. И дорога ещё сведёт их вместе. Там, в пути, среди вагонов и ночных стоянок, он будет искать её взглядом, ловить любое движение, любой знак. Там он уже будет действовать по обстоятельствам.
Еще на месте осужденных оповестили, кто в каком вагоне поедет. Выводили по очереди, проверяя имена и фамилии. Николай видел, как из старой церкви, приспособленной под сборный пункт люди выходили медленно, будто каждый шаг давался с усилием. Мужчины и женщины, старики и совсем молодые — все смешались в одну бесконечную, безликую вереницу. Оказавшись на улице, люди зажмуривались от яркого света, от слепящей белизны снега.
Шли молча, сутулые, с опущенными головами. У кого-то за плечами болтались узлы, у кого-то руки были пустые. Серые, измождённые лица хранили следы холода и страха.
Николай смотрел и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он не знал, много ли среди этих людей настоящих врагов. И понимал: думать об этом нельзя. Лучше не думать вовсе.Потому что если начать разбирать каждого, за что, почему, справедливо ли,, можно не выдержать.
Он отвернулся, и заставил себя смотреть прямо. Сейчас он являлся частью государственного механизма, и выполнял те задачи, которые перед ним поставили.
Марина ловила каждое слово, каждую фамилию, произнесённую сиплым голосом конвоира. Сердце билось часто. Она прижимала к себе Петеньку, стараясь, чтобы он не заплакал.
Когда списки дочитали до конца, Марина поняла, что она с ребенком пойдёт в другой вагон, не с Кирой Ивановной.
Это ударило сильнее, чем холод, чем страх дороги, чем само слово «Сибирь». За эти недели Кира Ивановна стала ей почти матерью — не по крови, а по тому редкому, выстраданному родству, которое рождается в беде. С ней было не так страшно. С ней можно было молчать и не чувствовать одиночества. С ней Петенька был будто под надёжным присмотром самой судьбы.
Марина не выдержала — слёзы потекли сами, беззвучно, одна за другой. Она даже не пыталась их вытереть. Кира Ивановна побледнела, но тут же ожила, засуетилась, пошла к конвоиру, что-то говорила, объясняла, указывала на младенца:
— Да как же так… у неё же ребёнок… мы вместе… уже сколько время…
Её никто не слушал. Конвоир даже не повернул головы. Списки были утверждены, и человеческие просьбы в них не входили.
— Не положено, — коротко бросили ей. — По списку.
Эти два слова прозвучали, как приговор.
Арестованных седьмого вагона вывели на улицу первых.
Ольга шла, почти не чувствуя под собой земли. Ноги будто налились свинцом, каждый шаг давался с усилием. Она боялась остановиться — знала: стоит замешкаться, и получит окрик. Поэтому шла, упрямо, на одном только внутреннем приказе — идти.
Узел тянул руку. Он был тяжёлым, но Ольга держалась за него, как за последнюю опору. Там была её защита от холода, её единственный запас в неизвестности.
Солнце светило ярко. День был зимний, искрящийся, бодрый. При других обстоятельствах такой погоде можно было только радоваться. Но сейчас Ольга не замечала солнышка; существовало только одно желание – быстрее дойти до места. Ей казалось, что этот путь никогда не закончится.
Вокруг шли такие же, как она. Кто-то спотыкался, кто-то тихо плакал, кто-то бормотал что-то себе под нос. Но Ольга почти не слышала их. Она берегла силы даже на мысли, стараясь не думать о том, сколько ещё идти и что будет дальше.
Они пришли к железнодорожным путям за городом. Здесь не было никого посторонних, только охрана и вереница таких же несчастных, как она сама. Седьмой вагон начал наполняться. Ольга зашла внутрь. В два яруса с обеих сторон тянулись нары. Небольшие окна были затянуты решёткой. Заходившие с ней люди старались быстрее занять место на настиле. Ольга тоже села на самые первые доски и оказалась почти около двери.
Однако народ прибывал и прибывал, места всем не хватало. Люди садились на эти лавки, а первые, кто их занял, старались лечь, чтобы вытянуться во весь рост и оставить за собой место. Какая-то женщина, усевшаяся рядом с Ольгой, толкнула её и сама легла рядом. «Лежи, – сказала она строго. – А то сейчас все займут». Уже негде было ни лежать, ни сидеть, и люди опускались на пол.
Ольга лежала, не двигаясь. Женщина рядом, та самая, что подтолкнула её, устроилась спиной к ней и сразу будто окаменела, как человек, давно принявший своё положение и не желающий больше ни с кем ни говорить, ни делить мысли. Ольга смотрела в потолок — тёмные, закопчённые доски, в щелях которых застряла вековая грязь. Где-то над головой скрипела балка, вагон тихо постанывал, словно живой.
Человек в форме, который конвоировал их от самого кирпичного здания, в котором они находились, зашёл, обвёл всех взглядом и произнёс: «Ну что, вроде все на месте». Лязг железа заставил вздрогнуть. Железная дверь стукнула, и люди оказались за решёткой.
Кто-то тихо всхлипнул. Кто-то начал молиться, шепча слова так быстро, словно боялся, что их отнимут. Женщина у двери перекрестилась, оглядываясь на конвоира, но тот уже ушёл, и шаги его растворились в общем гуле станции. Вагон остался один — с людьми и их страхом.
Ольга подтянула к себе узел, прижала его к боку, будто он мог защитить её. В голове стучала одна мысль: держаться. Не думать о том, куда везут. Не думать о том, сколько это продлится. Держаться за каждый час, за каждую ночь, за каждый вдох.
Лежать было тесно и холодно. Нары, сколоченные наспех из сырых, грубо обструганных досок, царапали кожу даже сквозь одежду. Пахли старым деревом и чем-то затхлым, словно в них давно впиталась человеческая безнадёжность. Ни матрасов, ни подушек, ни соломы — ничего, что могло бы хоть отдалённо напоминать постель.
Ольга подложила под голову свой узел. Он был жёсткий, неудобный, но девушка этого не замечала. Она подтянула воротник пальто, стараясь укрыть шею, и зябко сжалась. Холод медленно, но настойчиво пробирался под одежду, вползал в рукава, в спину, в поясницу. Сначала казалось, что можно перетерпеть, что тело привыкнет, но холод только усиливался, становился липким, словно хотел остаться с ней навсегда.
Почти целый день ушёл на распределение людей по местам. Состав стоял на путях, чёрный, длинный, глухой. Двери хлопали, скрипели, захлопывались: этот звук отдавался в ушах.