Давным-давно, в те поры, когда леса были выше облаков, а звери помнили человечью речь, приключилась эта история. Шёл по Чернолесью Иван — парень неглупый, да на беду свою к хмельному делу пристрастившийся. Ехал он с обозом купеческим, везли они товар заморский да меха соболии. Но так уж вышло, что приложился Иван к бочонку с крепким мёдом, разомлел под мерный скрип колёс и сам не заметил, как в мягкий мох с телеги и свалился.
Очнулся он, когда солнце уже за макушки сосен закатилось. Обоз ушёл далеко, пыль на тракте улеглась, и остался Иван один-одинёшенек в самой чаще. Пошёл он наугад, продираясь сквозь колючий ельник да спотыкаясь о гнилые коряги. Хмель из головы выветрился, уступив место липкому страху. Чернолесье — место недоброе, здесь тропы сами собой путаются, а деревья шепчутся за спиной, будто замышляют неладное.
Вывел его путь к лесному оврагу, где стояла вода застойная, поросшая ряской да густой тиной. Воздух здесь был густым, пах сыростью и прелой листвой. Иван остановился, вглядываясь в серые сумерки, и вдруг почувствовал, как по спине пробежал мороз.
На том берегу заводи, прямо в густых зарослях папоротника, стоял волк. Да не просто зверь лесной, а матёрый хищник, ростом почти с доброго телёнка. Шерсть на его загривке стояла дыбом, а в глазах, что горели холодным жёлтым огнём, читалась не звериная ярость, а человечий разум. Волк не бросался, не рычал, он просто стоял и скалился, обнажая длинные белые клыки, на которых поблёскивала слюна.
Иван замер, боясь даже вздохнуть. Он понимал, что от такого зверя не убежать и ножом не отмахаться. Тишина над водой стала такой плотной, что слышно было, как капля росы падает с листа в стоячую воду.
— Ну что, добрый молодец, — вдруг раздался голос, тихий, ровно рычание в глубокой пещере. — С обоза упал или судьбу свою ищешь в моих владениях?
Иван побледнел, ноги его стали ватными. Впервые в жизни он видел, чтобы зверь.
****************
Волк лениво почесал за ухом задней лапой, глядя на Ивана как на надоедливую муху, и со свистом выдохнул сквозь зубы.
— Ну, приплыли, — проскрипел серый, кривя морду в подобии усмешки. — Шёл, шёл и вывалился. Ты, Вань, талант. Это же надо было так с обоза приземлиться, чтобы аккурат через Молочную реку перекатиться. Поздравляю, ты в царстве мёртвых. Воздух здесь дрянь, компания ещё хуже, а живым тут вообще не рады.
Иван, ещё не до конца протрезвев, потряс головой, пытаясь осознать масштаб беды.
— Ты это... не шути так, серый, — буркнул он, вытирая ладонью лоб. — Какие мёртвые? Мне домой надо. У меня там в деревне детишки малые, семеро по лавкам. Жена, поди, уже все глаза проплакала. Не могу я тут рассиживаться, недосуг мне.
Волк прищурился и обвёл Ивана медленным, оценивающим взглядом.
— Детишки, говоришь? — Волк сплюнул в сторону заросшего пруда. — Слушай сюда, пахарь. Ситуация у тебя — краше не придумаешь. Душа твоя сейчас здесь, со мной лясы точит, а тело твоё в обозе дальше едет, как мешок с овсом. И вот какая штука: коли ты из этой глухомани не выберешься, в твоё пустое тело нечисть местная заселится. Придёт такая «радость» в твой дом, обнимет деток... а потом сожрёт их на завтрак. И глазом не моргнёт.
Иван замер, и хмель окончательно улетучился, оставив после себя липкий, тошнотворный холод под рёбрами.
— Это как же... — прошептал он, глядя на свои руки. — Своих-то?
— А вот так, — отрезал волк, поднимаясь на лапы. — У тебя сейчас последний шанс остаться человеком, а не закуской для вурдалаков. Коли тут сгинешь — и тебе конец, и роду твоему. Так что кончай сопли на кулак наматывать. Хочешь детей спасти — шевели копытами. Нам надо к мосту добраться, пока там караул не сменился, а то застрянешь тут вечным сторожем у болота.
Иван сглотнул ком в горле, поправил кушак и твёрдо посмотрел на волка.
— Веди, зубастый. Коли такая беда — хоть к самому чёрту в пекло пойду, лишь бы малых не забидели.
— Ну, к чёрту мы всегда успеем, — саркастично заметил волк, ныряя в густой туман. — Главное — под ноги смотри и не вздумай на ходу засыпать, а то я тебя сам тут прикопаю, чтобы не мучился.
********************
Волк остановился у самой кромки серой равнины, уставленной причудливыми глыбами. Формы у них были человеческие, а лица застыли в безмолвном крике.
— Ну, Ваня, приклей веки к бровям, — хмыкнул серый, припадая к земле. — Видишь этих истуканов? Это «глядуны». Пока ты на них смотришь — они камень камнем. Но стоит тебе хоть разок моргнуть или, упаси бог, отвернуться — они шагнут. И поверь, обнимаются они так, что рёбра в труху ссыпаются.
Иван глянул на ближайшую статую: кривой рот, пустые глазницы, пальцы-крючья занесены для броска. В горле пересохло, а сердце заколотилось о грудину, как испуганная птица.
— И как же... — прошептал он. — Их же тут сотни.
— А вот так, — волк лениво зевнул. — Пяться задом, глаз с них не своди. Будешь моргать — делай это по очереди, сначала одним, потом другим. И не вздумай бежать, спину они любят больше всего. Давай, пахарь, покажи, как ты домой хочешь.
Иван шагнул на поле, и в ту же секунду воздух стал холодным. Он впился взглядом в серое лицо ближайшего изваяния. Сделал шаг назад, другой. Ветер ударил в лицо, вышибая слезу. Глаза начали гореть, ровно в них песку насыпали, веки дрожали, умоляя о покое.
Иван чувствовал, что их за спиной становится больше. Стоило ему перевести взгляд с одного истукана на другого, как первый издавал сухой, каменный скрежет — всего на ладонь, но ближе. Иван шёл, пятясь, спотыкаясь о кочки, а слёзы уже градом катились по щекам, прокладывая дорожки в дорожной пыли.
— Смотри, Ваня, не мигай! — донёсся саркастичный голос волка откуда-то сбоку. — А то станут твои детки со столбом обниматься вместо папки.
Один из истуканов, длинный и костлявый, оказался совсем рядом. Иван видел каждую трещину на его челюсти. Глаза нестерпимо жгло, зрение затуманивалось, но он заставлял себя смотреть, буквально выламывая волю. Когда он наконец почувствовал спиной колючие ветви живого леса, он в последний раз зажмурился и кубарем ввалился в кусты.
Раздался яростный, многоголосый скрежет камня о камень — статуи замерли в паре вершков от того места, где он только что стоял. Иван лежал на мху, хватая ртом воздух и прикрывая ладонями горящие, воспалённые глаза.
— Ну, живой!? — волк лениво вышел из тени и потыкал его носом в плечо. — Для первого раза сойдёт, хоть и выглядишь так, будто тебя три дня по гумну таскали. Вставай, это были только цветочки. Дальше будет мост, а там на одних зенках не выедешь.
*****************
Дальше путь преградила топь — вонючая, чёрная, раскинувшаяся в самой гуще Чернолесья. Обойти её было немыслимо, и пришлось Ивану с волком пробираться по узкой тропе, где каждый шаг в сторону сулил верную гибель в бездонной жиже. В самой середине этого болота, на островке, зажатом между кривыми берёзами, стояла избушка.
Да не простая избушка, а такая, что у Ивана в животе сразу волком завыло. Стены у неё были из румяного хлеба сложены, окна — из чистой прозрачной карамели, а крыша черепицей из медовых пряников выложена. По всему острову дух шёл такой сладкий, манящий, что у пахаря голова кругом пошла.
— Ваня, уши прижми и мимо иди, — прорычал волк, недоверчиво поводя носом. — Это «сыть» мёртвая. Коли хоть крошку в рот возьмёшь — навеки здесь останешься брёвна подпирать.
Но Иван, который с самого обоза маковой росинки во рту не видел, уже ничего не слышал. Ноги сами понесли его к порогу. Он отломил кусок медового пряника с застрехи, сунул в рот, и сладость неземная разлилась по телу. Забылись и дети, и страх, и Молочная река. Веки налились свинцом, в коленях слабость приятная образовалась. Иван привалился к стене избушки и начал медленно сползать на землю, погружаясь в липкий, тяжёлый сон.
— Ах ты, тетеря пьяная! — взревел волк.
Серый подскочил, зачерпнул пастью тухлой, ледяной болотной жижи и окатил Ивана с головы до ног. Холод и вонь подействовали мгновенно. Иван вскрикнул, отплёвываясь, и сон как рукой сняло.
— Бежим, дурак! — зарычал зверь, хватая его за кушак и дёргая прочь.
В этот миг дверь избушки, хрустнув сахарными петлями, распахнулась. На порог вылезло нечто: ростом с ребёнка, но лицо всё в глубоких морщинах, как старое печёное яблоко. Глаза — огромные белые блюдца, в которых ни зрачка, ни жизни, а в костлявой руке кривой кинжал поблёскивает, весь в липком сиропе да бурой крови.
— Куда же вы, гостеньки? — прошамкала тварь, облизывая беззубый рот. — Ещё не погостили, ещё бока у вас мясистые...
Существо, несмотря на дряхлость, прыгнуло вперёд с ловкостью паука. Кинжал свистнул у самого уха Ивана, срезав прядь волос. Иван припустил так, как никогда в жизни от медведя не бегал. Волк летел рядом, то и дело подталкивая его в спину, чтобы пахарь не оступился на шатких кочках.
Они выскочили на твёрдую землю, когда избушка уже скрылась в ядовитом тумане болота. Иван повалился на траву, пытаясь отдышаться, а во рту всё ещё стоял приторный вкус пряника, который теперь казался горькой полынью.
— Ну что, вкусно пообедал? — саркастично осведомился волк, вытирая морду о мох. — Ещё один такой перекус, и я тебя сам этой бабке подарю, чтобы дорогу не загораживал.
Иван только сплюнул чёрную воду и погрозил кулаком в сторону топи.
— Больше ни крошки не возьму, серый. Пускай хоть окорок с неба упадёт — не дотронусь.
— Ага, свежо предание, — хмыкнул волк. — Вставай, горе-путешественник. Мы к границе подходим. Там дым стоит коромыслом, и пахнет совсем не пряниками.
*************
Лес внезапно переменился. Вместо корявых сосен да гнилых берёз высились дубы статные, и ветви их клонились к самой траве под тяжестью небывалых плодов. Тут тебе и окорока копчёные, обвязанные суровой бечёвкой, и связки баранок, золотистых да масленых, и даже кувшины с прохладным квасом прямо из узлов древесных растут.
Иван замер, вжав голову в плечи, и попятился.
— Но-но, серый! — зашипел он, хватая волка за загривок. — Опять они за старое? Ты ж сам говорил — не ешь! Думаешь, я на эти окорока второй раз куплюсь?
Волк, вместо того чтобы рычать, лениво подошёл к ближайшей ветке и, клацнув зубами, сорвал шмат сочного, перевязанного лыком мяса. Заурчал, проглотил разом и облизнулся, глядя на Ивана с нескрываемым сарказмом.
— Остынь, пахарь, — прохрипел зверь, выбирая себе связку утиных грудок. — Это тебе не ведьмина приманка. Мы в «Предмостье» попали. Тут земля такая: что живые в поминальный день на могилках оставляют, то здесь и прорастает. Это подношения, Ваня. Еда честная, горьким вздохом да светлой слезой омытая. Ешь, пока дают, и в сумку за пазуху набивай, дальше такого сервиса не предвидится. Дальше только гарь да пепел.
Иван недоверчиво протянул руку, сорвал ржаную горбушку и осторожно надкусил. Хлеб был настоящим, домашним, с запахом родной печи и материнских рук. В животе сладко заныло, и пахарь, отбросив сомнения, принялся уплетать яства, чувствуя, как силы возвращаются в натруженное тело.
— Жуй быстрее, не на поминках сидишь, — поторопил волк, кивая мордой в сторону горизонта. — Видишь, вон там небо красным отсвечивает?
Иван поднял голову. Сквозь листву «сытых» деревьев вдали проступил контур огромного строения. Через бездонную пропасть, из которой поднимался сизый дым, перекинулся мост. Он казался тонким, точно волос, но при этом был выкован из тёмного, матового железа. У самого входа на мост горели два костра, и между ними маячили тени стражей.
— Вот он, Калинов мост, — тихо промолвил волк, и в голосе его впервые прорезалась тревога. — Единственная нитка, что этот мир с тем связывает. Перейдёшь его — считай, дома. Но стража там такая, что за просто так не пропустит. Им не мясо твоё нужно, а ответ честный.
********************
Путь к мосту оказался куда длиннее, чем виделось глазу. Шли они через поле, которому не было конца и края, и всё оно было утыкано крестами, плитами да серыми камнями. Это было кладбище всех времён и народов, где вповалку лежали и князья в золочёных шлемах, и простые смерды, и люди в одеждах диковинных, каких Иван сроду не видывал.
— Гляди под ноги, Ваня, — вполголоса наставлял волк, перепрыгивая через просевший холмик. — Здесь тишина коварная. Каждая плита — это чья-то неоконченная песня жизни.
Иван шёл, и сердце его замирало от жуткого разнообразия этой юдоли. Видел он гробы дубовые, окованные железом, и простые саваны, едва присыпанные серой пылью. Мимо него проходили тени: кто-то баюкал на руках невидимое дитя, кто-то сжимал в руках ржавый меч, а кто-то всё пытался оттереть с ладоней старую кровь. Здесь были и русичи, и степняки в островерхих шапках, и рыцари, закованные в железо. Все они были равны перед этой бесконечной равниной, и у каждого в глазах застыл один и тот же вопрос, на который не было ответа.
— Что ж они все тут... — прошептал Иван, стараясь не смотреть в пустые глазницы проходящего мимо старца. — Почему за мост не идут?
— Не пускают их, — сухо бросил волк. — На мост только тот ступит, в ком искра жизни ещё тлеет или у кого дело на земле не закончено. Остальные так и будут здесь кружить, покуда их бремя в песок не обратится.
Наконец, когда ноги уже начали подкашиваться от усталости, кладбище резко оборвалось у самого обрыва. Перед ними разверзлась пропасть, из которой поднимался густой, маслянистый дым, пахнущий серой и старым пеплом. А через этот провал, точно кость, брошенная великаном, перекинулся Калинов мост.
Он не был золотым или серебряным. Он был из раскалённого докрасна железа, и воздух над ним дрожал от нестерпимого жара. У самого начала моста, опершись на огромную палицу, стоял страж. Высокий, ростом в две сажени, в доспехе, почерневшем от вечного огня. Лица его не было видно за глухим забралом, но от самой фигуры веяло такой мощью, что Иван невольно пригнулся к земле.
— Стой, живой, — голос стража прозвучал как обвал в горах. — Зачем пришёл к огненной воде? Что несёшь за пазухой — золото или грехи тяжкие?
Волк остановился рядом с Иваном, задрав хвост и глядя на великана без тени страха.
— Несёт он надежду, служивый, — рыкнул серый. — И яблоки, что детишкам обещал. Пропусти пахаря, он своё уже отбоялся.
Страж медленно поднял палицу и преградил путь.
— Проход стоит дороже яблок, — пророкотал он. — Чтобы на ту сторону шагнуть, должен он отдать то, без чего человек — не человек, а зверь лесной.
************
Страж медленно опустил палицу, и от её удара о железный настил моста посыпались искры. Тяжёлое дыхание вырывалось из-под забрала серым паром.
— Память — это груз, — пророкотал великан. — Но мудрость — это ключ. Коли хочешь пройти, Иван-пахарь, отгадай три загадки. Ошибёшься хоть в одной — станешь камнем на этом кладбище, пополнишь ряды молчаливых.
Волк присел на хвост, лукаво поглядывая на Ивана.
— Ну, Ваня, включай голову. Это тебе не кобыле хвост крутить.
Страж поднял один палец, окованный в сталь:
— Первая загадка: Что в мире всего быстрее, что летит без крыльев, обгоняет свет и никогда не возвращается назад?
Иван вытер пот со лба. Вспомнил он, как летели дни за плугом, как мгновенно проносится жизнь в трудах.
— Мысль человечья, — твёрдо ответил пахарь. — Она в миг один от земли до неба долетает и назад её не воротишь.
Страж глухо хмыкнул.
— Верно. Слушай вторую: Что растёт без корня, горит без огня и плачет без глаз, а само — холоднее льда?
Иван задумался. Вспомнил он зимние утра в деревне, когда на стёклах узоры расцветают.
— Иней на окне, — молвил Иван. — Растёт из холода, на солнце серебром горит, а как теплеет — слезами по стеклу бежит.
Страж кивнул.
— И последняя, самая важная. Слушай и не ошибись: Что тяжелее всего на свете нести, но легче всего потерять, и что дороже золота, но в кошель не положишь?
Тут Иван замолчал. Вспомнил он свои пьяные гулянки, из-за которых в эту яму попал. Вспомнил лицо жены и детей, которых едва не предал своей слабостью.
— Совесть это, — выдохнул он. — Нести её ох как тяжко, коли она нечиста, а потерять — одного глотка из бочки хватит. За золото её не купишь, а без неё и жизнь не в радость.
Страж моста медленно отошёл в сторону, открывая путь. Железо под его ногами заскрежетало, а пламя под мостом на миг притихло.
— Проходи, пахарь, — голос великана стал тише. — Твоя совесть тебя и вывела. Иди, пока мост остыл.
Волк вскочил на лапы и подтолкнул Ивана в спину.
— Ну ты, Ваня, прямо философ. Бежим, пока он четвёртую не придумал про налоги или погоду.
Они ступили на раскалённый металл. Под ногами ревела огненная река Смородина, а впереди, за серой пеленой дыма, уже проступал край живой земли.
**************
Железо под ногами гудело, обжигая подошвы даже сквозь толстую кожу лаптей, а впереди уже замаячил берег, поросший не серым пеплом, а живой, зелёной травой. Иван бежал, задыхаясь, чувствуя, как горячий воздух Смородины дерёт горло. Рядом молнией летел серый волк, ловко перепрыгивая через трещины в раскалённом настиле.
Как только они коснулись мягкой земли на той стороне, жар разом стих. Иван рухнул на колени, целуя пахучий дёрн, и зарыдал навзрыд — то ли от радости, то ли от пережитого ужаса.
— Ну, будет тебе, пахарь, сырость разводить, — проворчал волк, присаживаясь рядом. — Весь берег зальёшь, Молочная река из берегов выйдет.
Иван поднял голову, вытирая лицо рукавом, и посмотрел на зверя. Волк вдруг начал меняться: шерсть его подёрнулась дымкой, очертания поплыли, ровно туман на рассвете. И вот уже вместо серой шкуры перед Иваном сидит старик. Крепкий ещё, в ладной холщовой рубахе, с окладистой бородой, белой, как первый снег, и глазами — точь-в-точь как у Ивана, только мудрости в них на три жизни припасено.
Старик хитро прищурился и щелкнул внука по носу.
— Эх, малой! — крякнул дед, заходясь тихим смешком. — Не узнал, что ли, деда Тимофея? Совсем память хмелем вышибло?
Иван замер, открыв рот. Память обожгла: вот этот самый дед катал его на закорках, вот так же щурился, когда учил косу править, и так же ворчал, когда Ванька в детстве в малинник лазил.
— Дедушка... — прошептал Иван, не веря своим глазам. — Так ты ж... ты ж пять лет как помер!
— Помер-то помер, да за родом присматривать кому-то надо, — дед поднялся, поправил невидимый кушак. — Видел я, как ты с телеги брыкнулся, как душа твоя по швам пошла. Пришлось шкуру серую нацепить, чтобы тебя, олуха, из этой ямы вытащить. Коли б не я, давно бы ты уже у Яги в избушке на дрова пошёл.
Дед подошёл ближе и крепко приобнял внука за плечи. Руки его были тёплыми, настоящими.
— Ступай теперь, Ваня. Тело твоё в обозе зашевелилось, жизнь в него возвращается. Помни, что на мосту говорил: совесть — она тяжелее золота. Не пей больше этой дряни, не губи себя. У тебя там дочки подрастают, им отец живой нужен, а не мешок с костями.
Мир вокруг Ивана начал бледнеть и кружиться. Голос деда становился всё тише, доносясь будто из-под воды:
— Прощай, внучок. В гости ко мне не торопись, поживи ещё за нас за всех...
Иван вздрогнул и распахнул глаза. Над ним качалось звёздное небо, а в ушах стоял мерный скрип тележных колёс и храп спящих товарищей. Он лежал на тюках с сеном, в теле стояла свинцовая тяжесть, а во рту был привкус полыни и дыма.
Он осторожно приподнялся, оглядывая свои руки. Живой. Настоящий. Иван полез за пазуху и нащупал там сухую ржаную горбушку — ту самую, из Предмостья. Значит, не привиделось.
Пахарь перекрестился, глядя на тёмную стену леса, мимо которого катил обоз. Где-то в глубине чащи мелькнула серая тень и послышался далёкий, едва уловимый волчий вой — то ли прощальный, то ли одобряющий. Иван улыбнулся, спрятал хлеб поглубже и пообещал себе, что это была его последняя капля хмельного в жизни.
В моём ПРЕМИУМЕ уже собрана целая библиотека таёжных триллеров, которых нет в открытом доступе. Всё самое интересное я приберёг для подписчиков. Подключайся: <<<< ЖМИ СЮДА
****
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ!?
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА
*****
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна