Октябрь 1978 года. В сибирской тайге геолог Андрей Воронов падает в овраг и теряет сознание. Его находят и спасают женщины из закрытого скита — общины старообрядцев, где десять лет как не осталось ни одного мужчины. Сначала Андрей считает себя счастливчиком: его кормят, лечат, окружают заботой. Но вскоре он понимает страшную правду — он не гость, а племенной бык, предназначенный для воспроизводства рода. Его ценность измеряется только способностью к размножению. А за оградой скита, в снегу, лежат холмики — могилы мальчиков, которых убивали, чтобы сохранить «чистоту» общины. Когда однажды над тайгой появляется вертолёт спасателей, Андрей стоит перед выбором: подать сигнал и обречь на смерть девушку, которая носит его ребёнка, или остаться в этом аду навсегда. История о том, как человек становится рабом собственного тела, а спасение превращается в приговор.
Октябрь 1978 года в Восточной Сибири выдался злым. Тайга, обычно в это время ещё полыхающая золотом лиственниц, уже почернела и сжалась под ранним колючим снегом. Андрей Воронов, тридцатилетний геолог из Ленинграда, замыкал группу. Он шёл легко, даже небрежно, насвистывая какую-то джазовую мелодию, которая совершенно не вязалась с угрюмым величием вековых кедров. Он был уверен в себе, возможно, слишком уверен. За плечами был рюкзак с образцами, в кармане штормовки — пачка «Родопи», а в мыслях — ресторан «Метрополь» и та блондинка-лаборантка, которой он обещал привезти камень с края света.
Он отстал всего на пятьдесят метров, остановился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Группа ушла за поворот скалистой тропы. Это была секунда, которая разделила его жизнь на «до» и «после». Под ногой, которая оказалась твёрдо стоящей на камне, вдруг поползла земля. Предательская мокрая особь. Андрей даже не успел вскрикнуть. Мир перевернулся. Небо и деревья завертелись в безумном калейдоскопе. Удар. Ещё удар. Его тащило вниз по склону оврага метров тридцать, ломая кусты и сдирая кожу. Он приземлился на дно, в ледяной ручей, и сразу же мир взорвался белой, ослепляющей вспышкой боли.
Андрей попытался встать, но его правая нога неестественно подогнулась. Он посмотрел вниз. Сквозь разорванную штанину брезентовых брюк торчал острый белый осколок кости. Кровь, густая и тёмная, пульсирующими толчками уходила в ледяную воду ручья.
— Эй! — крикнул он. Его голос прозвучал жалко. Тайга проглотила этот звук, как вата. В ответ — только шум ветра в верхушках сосен и далёкий крик ворона. Он попытался достать ракетницу из рюкзака, но рюкзак остался где-то там, наверху, на склоне. У него не было ничего. Ни аптечки, ни еды, ни оружия. Только нож на поясе и зажигалка в кармане.
К вечеру пришёл холод, настоящий, сибирский, вымораживающий душу. Андрей лежал, прижавшись спиной к валуну. Боль в ноге из острой стала тупой, грызущей. Она пульсировала в такт сердцу. Он понимал, что это конец. Группа вернётся искать его только утром. К утру он умрёт от потери крови или замёрзнет. А потом он услышал их. Волков. Сначала это был просто хруст ветвей, потом жёлтые светящиеся точки в темноте подлеска. Они не выли, они просто шли на запах крови. Спокойно, по-хозяйски. Они знали, что добыча никуда не денётся.
Андрей достал нож, рука немела.
— Вот так, значит, — подумал он с какой-то отстранённой ледяной ясностью. — Никакого «Метрополя», никакой диссертации, просто мясо.
Он закрыл глаза, готовясь к последней схватке, которая продлится секунды. И в этот момент сквозь шум крови в ушах он услышал другой звук, не звериный. Хруст снега под чем-то тяжёлым. И запах не псины, а запах дыма и воска, соли. Он с трудом разлепил веки. Волки исчезли, растворились в темноте, словно испугавшись чего-то более страшного, чем человек с ножом. Над ним склонились тени. Это были не геологи, это были фигуры в длинных чёрных одеждах, похожих на балахоны. Их лица были скрыты платками. Андрей решил, что это галлюцинация, предсмертный бред. Ангелы смерти пришли за ним.
— Воды! — прохрипел он.
Одна из фигур наклонилась. Он почувствовал прикосновение — жёсткое, сильное, совсем не ангельское. Его подняли как пушинку. Последнее, что он запомнил перед тем, как провалиться в спасительное небытие, — это глаза, женские глаза, смотрящие на него из прорези платка. В них не было жалости, в них было что-то хищное и оценивающее. Так смотрят на найденный самородок золота или на дичь, попавшую в капкан.
Сознание возвращалось к Андрею медленно, волнами. Сначала пришёл запах, густой, плотный, незнакомый. Пахло не больницей советской и не сыростью тайги. Пахло освежённой полынью, горячим воском, печёным хлебом и чем-то сладковато-терпким, похожим на ладан. Он открыл глаза. Над ним был не больничный потолок, а тёмные закопчённые брёвна. В щелях между ними белел мох. Тусклый дрожащий свет единственной лучины выхватывал из полумрака углы, занавешенные тяжёлыми тканями. Стены были уставлены иконами, старыми тёмными ликами, которые смотрели на него строго и осуждающе из-под серебряных окладов.
Андрей попытался приподняться на локтях. Резкая боль в ноге напомнила о падении, но она была уже не той рвущей, что в лесу. Она была приглушённой, тупой. Он откинул лоскутное одеяло. Его нога была плотно забинтована чистыми льняными тряпками. Поверх них были наложены лубки из бересты, стянутые кожаными ремнями. Кто-то вправил кость, кто-то промыл рану. Работа была сделана грубо, по-деревенски, но на удивление профессионально.
— Живой! — прошелестел голос из темноты.
Андрей вздрогнул, он повернул голову. В углу у большой русской печи сидели женщины, трое. Они пряли пряжу, и мерное жужжание веретена, которое он принимал за шум в ушах, вдруг стало отчётливым. Они были одеты во всё чёрное, длинные сарафаны до пола, на головах платки, повязанные так низко, что не было видно волос. Их лица в свете лучины казались высеченными из дерева. Ни одной эмоции, ни улыбки, ни страха.
— Где я? — спросил Андрей. Его язык едва ворочался, во рту пересохло. — Вы кто? Староверы?
Женщины переглянулись. Одна из них, помоложе, встала и подошла к нему. В её руках была глиняная кружка.
— Пей! — сказала она.
Андрей жадно припал к кружке. Это была не вода, это был тёплый травяной отвар с мёдом. Он обжигал горло, но мгновенно разливал по телу странную расслабляющую истому.
— Спасибо, — выдохнул он, отдавая кружку. — Я геолог из Ленинграда. Я отстал от группы. Вы меня спасли.
Он ждал, что сейчас войдёт хозяин дома, бородатый мужик, старообрядец, который начнёт расспрашивать про антихристову власть или просто нальёт самогону. Но дверь открылась, и вошли ещё двое, тоже женщины. Они несли вёдра с водой. Андрей огляделся. В избе было чисто, даже богато по деревенским меркам. Вышитые рушники, домотканные коврики, но не было ни одной мужской вещи, ни ружья на стене, ни тулупа, ни сапог у порога, ни табачного запаха. Только женский, пряный, травяной.
— А где хозяин? — спросил он, пытаясь улыбнуться своей фирменной обаятельной улыбкой, которая безотказно действовала на буфетчиц в экспедициях.
Та, что давала ему пить, посмотрела на него долгим, немигающим взглядом. Её глаза были серые, прозрачные, как вода в лесном озере.
— Бог хозяин, а мы рабы его. Спи, путник, тебе силы нужны.
Она положила руку ему на лоб. Её ладонь была шершавой, мозолистой, но горячей. Андрей почувствовал, как его веки тяжелеют, а жар действовал, как снотворное.
— Как тебя зовут? — пробормотал он, проваливаясь в сон.
— Марфа.
Он закрыл глаза. Его мозг советского материалиста уже выстроил логичную картину. Скит, старообрядцы, беспоповцы, мужики на охоте или на молебне. Повезло, этнография будет, что рассказать в институте. Он засыпал с улыбкой, уверенный, что попал в живой музей, в сказку про добрых отшельниц. Он не заметил, как Марфа, убрав руку с его лба, обернулась к остальным женщинам и как они, оставив прялки, бесшумно подошли к лавке, на которой он лежал. Они стояли кругом и смотрели на спящего мужчину. Они рассматривали его щетину, его широкие плечи, его руки. Они смотрели на него не как на гостя и не как на больного. Они смотрели на него так, как крестьяне смотрят на племенного быка, которого наконец-то удалось купить на ярмарке за большие деньги и привезти в пустой коровник.
Прошло три дня. Жар спал. Тупая боль в ноге стала привычным фоном, как тиканье часов на стене. Отвары Марфы творили чудеса. Кость срасталась, воспаление ушло. Андрею стало тесно. Лежать на лавке, слушая бесконечное жужжание веретена и шёпот молитв, было невыносимо для его деятельной натуры. Ему нужен был воздух, ему нужно было понять, куда его занесло, чтобы составить маршрут выхода.
Утром, когда изба опустела, он нашёл в углу крепкую палку-рогатину, обмотал её тряпкой, соорудив подобие костыля и, морщась от боли, проковылял к двери. Он толкнул тяжёлую дубовую створку. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие чистотой. Андрей зажмурился от яркого слепящего света. Когда он открыл глаза, он увидел скит. Это была не просто заимка, это была крепость. Десятка полтора добротных почерневших от времени срубов стояли кругом, окнами внутрь, словно обороняясь от леса. Двор был выметен дочиста, в центре колодец-журавль, а вокруг всего поселения высокий в два человеческих роста частокол из заострённых брёвен. Забор без ворот, только узкая неприметная калитка, запертая на массивный засов.
Но поразило его не это, поразили люди. Двор был полон жизни, но эта жизнь была однополой. У поленницы двое женщин в чёрных платках кололи дрова. Они делали это не по-бабьи неловко, а с пугающей мужской силой. Топор взлетал и опускался с ритмичным сочным хрустом, раскалывая берёзовое одним ударом. У колодца девушки таскали вёдра на коромыслах, и под тяжестью воды их спины не гнулись. На крыше сарая кто-то чинил дранку, ловко орудуя молотком. Тоже женщина. Андрей стоял на крыльце, опираясь на костыль, и искал глазами хоть одного мужчину. Старика с трубкой, мальчишку, хоть кого-то в штанах. Никого.
— Бог в помощь! — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
Двор замер. Стук топоров прекратился. Девушка у колодца остановилась, расплескав воду. Женщина на крыше застыла с поднятым молотком. Все головы повернулись к нему. Десятки глаз смотрели на него. В этой тишине, нарушаемой только скрипом снега и дыханием ветра, Андрей почувствовал себя неуютно. Но его мужское самолюбие тут же перекрыло тревогу. Он был единственным мужчиной на десятки километров. Он был центром вселенной.
К крыльцу подошла женщина лет пятидесяти. Та самая, что колола дрова. Она вытерла слабо краем платка. Её лицо было суровым, но красивым той грубой северной красотой, которая не знает косметики.
— Вышел, — констатировала она.
— Вышел, красавица, — улыбнулся Андрей. — А то залежался. Скажите, а где же ваши мужья на охоте? Или я попал в сказочное бабье царство?
Женщина не улыбнулась в ответ. Она смотрела на его щетину, на его широкие плечи под свитером, на его руки.
— Нет мужей, — сказала она ровно. — Бог прибрал. Мор был. Десять лет назад все ушли.
— Все? — опешил Андрей. — И старики, и дети?
— Все, кто в штанах ходил. Грешные были, слабые, не выдержали испытания.
Она сказала это так буднично, что у Андрея мороз пошёл по коже. Эпидемия или что-то другое.
— А как же вы одни в тайге?
— А мы сильные, — ответила женщина. — Бог нам помогает.
И она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде сверкнул голод.
— Гостей посылает. Редко, но посылает.
Вокруг крыльца начали собираться другие. Молодые девушки, совсем девчонки, выглядывали из-за спин старших. Они шептались, толкая друг друга локтями. Они разглядывали его, как диковинного зверя в зоопарке. Но в их взглядах было не любопытство, в них было обожание. Для советского геолога, привыкшего к лёгким победам, это было льстиво. Он расправил плечи, несмотря на костыль.
— Султан, — подумал он с иронией. — Андрей Воронов, султан сибирский. Но что же бывало и хуже? Откормят, подлечат, а там, глядишь, и согреют.
Он не видел того, что было скрыто за этим обожанием. Он видел женщин, изголодавшихся по ласке, а они видели инструмент. Единственный уникальный драгоценный инструмент, который сломался у них десять лет назад и который теперь наконец-то починили и доставили на дом.
— Иди в избу, — сказала женщина с топором. — Не студись. Матушка Анисия тебя ждёт. Она — главное. Она скажет, что с тобой делать.
— К матушке-то, к матушке ведите, — бодро отозвался он.
Он повернулся и, хромая, пошёл обратно в тепло, провожаемый десятками жадных собственнических взглядов. Он думал, что идёт на аудиенцию. Он не знал, что идёт на приёмку товара.
Горница, куда привели Андрея, отличалась от той, где он очнулся. Здесь пахло не жильём, а церковью, сухим, строгим запахом старых книг, пчелиного воска и ладана. В красном углу теплилась неугасимая лампада, освещая лик Спаса. Тёмный и суровый, совсем не похожий на добрых богов слободских картинок. Под иконами в высоком резном кресле сидела она, матушка Анисия. Андрей ожидал увидеть дряхлую старуху, деревенскую знахарку, но перед ним сидела власть. Ей было за семьдесят, но время не согнуло её, а высушило, превратив в жилу. Она сидела прямо, положив узловатые руки на колени. Её лицо, изрезанное глубокими вертикальными морщинами, напоминало кору старой лиственницы. Глаза, глубоко посаженные, блестели в полумраке влажным фанатичным блеском.
— Подойди, — сказала она. Голос был скрипучим, но в нём не было старческой дрожи.
Андрей, стуча костылём, приблизился. Он чувствовал себя школьником перед директором.
— Садись, — она указала на лавку рядом с собой. — Ближе! Дай погляжу на тебя!
Он сел. Анисия протянула руку и цепко, бесцеремонно схватила его за подбородок. Она поворачивала его лицо к свету, рассматривая зубы, глаза, кожу. Так цыгане смотрят лошадей.
— Справный! — прошамкала она, наконец отпуская его. — Кость широкая, кровь густая, не то что наши были. Гниль болотная!
— Спасибо за доброе слово, бабушка, — усмехнулся Андрей, пытаясь скрыть неловкость. — А что с вашими-то стряслось? Мор?
Лицо Анисии потемнело.
— Грех это был, — сказала она, глядя на огонёк лампады. — Ослабли мужики, вера ушла, стали пить, стали на сторону глядеть. Семьи их она плюнула на пол, порченая стала. Дети рождались хилые, кривые или мёртвые. Господь увидел это и покарал, забрал всех, очистил землю.
Она повернулась к Андрею.
— Десять лет мы молились, десять лет просили. Господи, пошли нам надежду, пошли нам новую кровь. И вот ты упал с неба прямо к нам в руки.
Андрей почувствовал холодок. В её словах была какая-то безумная сектантская логика.
— Но не с неба, матушка, со склона. И я не навсегда, матушка. Нога заживёт и уйду. У меня в Ленинграде работа, невеста.
Анисия не слушала. Она взяла со стола миску. В ней было что-то белое, густое, пахнущее мёдом и орехами.
— Открой рот! — приказала она.
— Я сам могу!
— Открой!
В её голосе лязгнул металл. Андрей подчинился. Она зачерпнула ложкой варева и сунула ему в рот. Это была смесь творога, мёда, кедровых орехов и каких-то горьких трав. Вкус был приторный, насыщенный, почти тошнотворный.
— Ешь, — приговаривала она, скармливая ему ложку за ложкой. — Тебе силы нужны, много сил. Ты тощий, городской, в тебе духа нет, одна суета. Мы тебя откормим, мы тебя выправим.
Она кормила его, как ребёнка или как гуся перед Рождеством.
— Ты нам Богом послан, Андрей, — шептала она, глядя, как он глотает. — Не для работы ты здесь. Для работы у нас бабы есть, двужильные. Ты для другого. Род наш иссяк. Девки сохнут, как трава без дождя. Им семя нужно чистое, крепкое.
Андрей перестал жевать, посмотрел на неё.
— Вы о чём, матушка?
— О жизни, сынок. О жизни вечной. Ты думаешь, ты случайно здесь? Нет. Бог тебя привёл, чтобы ты корень пустил, чтобы ты сад наш заново заселил.
Она положила ложку. Её рука снова легла на его колено, сжав его с необычной силой.
— Ты нас спасёшь, Андрей. Ты не уйдёшь, пока в каждой избе люлька не заскрипит. Это твоя епитимья, твой крест и твоя награда.
Андрей смотрел в её фанатичные глаза и вдруг понял, что она не шутит. И это не бред сумасшедшей. Это бизнес-план по выживанию популяции. Он попытался рассмеяться, перевести всё в шутку.
— Ну, матушка, вы даёте. Прямо султанский гарем. Боюсь, сил не хватит на всех.
— Хватит! — серьёзно ответила Анисия. — Травы у меня сильные. Сердце может не выдержать, а корень выдержит.
Она перекрестила его.
— Ступай, отдыхай. Завтра начнёшь. Марфа первая будет. Она тебя нашла. Ей право первое.
Андрей вышел из избы на ватных ногах. Свежий воздух показался ему пьянящим после душного запаха ладана. Он пытался убедить себя, что это просто странный обычай, что он подыграет им, пока нога не заживёт, а потом сбежит. Но вкус приторного мёда во рту горчил. Он чувствовал себя не героем-любовником. Он чувствовал себя быком-производителем, которого только что осмотрели, одобрили и поставили на довольствие.
Жизнь в скиту потекла как густой, тёплый, одурманивающий мёд. Для Андрея, привыкшего к палаткам, комарам, тушенке и вечному холоду экспедиций, это был сюрреалистический курорт. Его поселили в отдельной самой чистой горнице в доме Марфы. Его освободили от любой работы. Стоило ему потянуться за поленом, чтобы подбросить в печь, как тут же возникала чья-то рука, молодая или морщинистая, и перехватывала ношу.
— Не трудись, Андрей. Береги себя. Тебе силы копить надо.
Его кормили. О, как его кормили. Это было не питание. Это был откорм. Несмотря на строгий пост, который соблюдали женщины, на его столе всегда было мясо. Лосятина, тушёная в горшочках, жирная рыба, сметана, в которой стояла ложка, орехи в мёду. Он ел, а они смотрели. Обычно это происходило так. Он сидел за столом, а вдоль стен стояли три-четыре женщины. Они не ели. Они наблюдали, как исчезает еда в его рту с тем же сосредоточенным хозяйским вниманием, с каким крестьянин следит, как набирает вес бычок перед случкой.
— Ешь, Андрей, ешь, — шептала молоденькая послушница, подливая ему травяной настой. — Кровь гуще будет.
В этом настое было что-то странное. Он вызывал лёгкое головокружение и постоянное ноющее тяжёлое возбуждение внизу живота. Андрей списывал это на воздержание и здоровье, которое возвращалось к нему семимильными шагами. Кульминацией этого сладкого плена стала баня. Его повели туда в субботу. Баня топилась по-чёрному, дым ел глаза, но жар был мягким, бархатным. Андрей думал, что помоется сам, но матушка Анисия распорядилась иначе.
— Не гоже гостю самому спину тереть, да и нога ещё слабая. Марфа, Глафира, помогите!
Две женщины, та самая Марфа, что нашла его, и Глафира, крепкая широкобёдрая баба с тяжёлой косой, вошли в парную. Они были одеты в одни нательные рубахи, мокрые от пара и прилипшие к телу. Андрей, городской ловелас, приготовился к игре, к флирту, к стыдливым смешкам. Но игры не было. Они уложили его на полог. Они начали мыть его жёсткими мочалками с хозяйственным мылом. Они терли его спину, ноги, грудь. Это было не эротично, это было функционально. Так моют ценного скакуна перед выставкой, тщательно, сильно, вымывая каждую пору, разминая каждую мышцу.
— Мышца крепкая, — деловито заметила Глафира, массируя его бедро.
— Справится, справится, — эхом отозвалась Марфа, окатывая его тёплой водой из ушата.
Андрей лежал в пару, пьяный от жары, от касаний женских рук, от собственного величия. Его эго раздулось до небес. Он единственный мужчина. Он идол. Он султан.
— В Ленинграде бы не поверили, — думал он, проваливаясь в сладкую негу. — Девки, баня, кормят на убой. Да я отсюда не уйду, пока снег не сойдёт. А может, и дольше останусь, диссертация подождёт.
Он не видел их глаз. Он не видел, что в них нет любви. В них была только целеустремлённость. Они готовили его, они разогревали его кровь, они очищали его тело от мирской грязи, чтобы он стал чистым сосудом для их цели.
Вечером он лежал на перине, чистый, распаренный, сытый до отвала. В избе пахло сушеной мятой. Его нога почти не болела, он чувствовал себя богом. Дверь скрипнула. Он приподнялся на локте, ожидая увидеть Марфу с очередной миской творога. Но на пороге стояла не Марфа, там стояла женщина молодая. Он видел её во дворе. Она колола дрова, высокая, статная, с тяжёлой грудью, подпёртой рубахой. Она не улыбалась. Она заперла дверь на засов. Андрей почувствовал, как сердце глухо ударило в рёбра. Игра закончилась. Началось то, ради чего его кормили мёдом и мыли в бане.
— Матушка благословила, — сказала она тихо, подходя к кровати. — Пора.
Женщина у двери скинула засов. Щелчок металла прозвучал в тишине избы, как выстрел стартового пистолета. Андрей приподнялся на локти, пытаясь разглядеть её лицо в полумраке. Это была не Марфа, его спасительница. Это была та самая молодая крепкая женщина, которую он видел днём на крыше сарая. Её звали Аксинья. Ей было лет двадцать пять, не больше. Широкие бёдра, тяжёлая коса, руки, привыкшие держать топор, а не цветы.
Андрей улыбнулся со своей самой обаятельной ленинградской улыбкой.
— Ну здравствуй, красавица! — прошептал он, похлопав ладонью по краю постели. — Иди ко мне, не бойся, я не кусаюсь.
Он ожидал смущения, хихиканья, робких шагов. Он привык, что инициатива всегда исходит от него, что женщина — это крепость, которую нужно брать лаской и напором. Но Аксинья не улыбнулась. Она подошла к красному углу, где теплилась лампада. Трижды размашисто перекрестилась, прошептала что-то беззвучно, глядя на тёмный лик Спаса. Потом она повернулась к Андрею. В её действиях не было ни капли эротики, была только пугающая, деловая эффективность. Она развязала пояс сарафана, стянула рубаху через голову. Движения были чёткими, отработанными, лишёнными стыда. Так крестьянка переодевается перед выходом в поле на жатву. Она осталась в одной нательной сорочке.
— Матушка сказала, срок пришёл, луна полная, чрево открыто.
Она легла рядом, не прижалась, не обняла, просто заняла позицию. Андрей почувствовал странный укол разочарования, смешанного с тревогой.
— Погоди, — он попытался обнять её за плечи, поцеловать в шею. — Давай поговорим. Ты такая напряжённая.
Она мягко, но непреклонно убрала его руку. Её ладонь была жёсткая, мозолистая.
— Не время для баловства, Андрей. Дело делать надо. Семя стынет.
И она взяла инициативу на себя. Это не было любовью. Это не было даже страстью. Это была работа, тяжёлая, необходимая физическая работа. Она двигалась ритмично, молча, с сосредоточенным лицом человека, который выполняет важную, но трудную задачу. Она не стонала, она тяжело дышала, глядя куда-то сквозь Андрея в потолок, словно молилась или подсчитывала что-то в уме. Андрей, поначалу захваченный инстинктом, вдруг чувствовал себя странно, неуютно. Он привык быть охотником, завоевателем, а здесь он был инструментом. Он был плугом, которым спахивали землю. Он был поршнем в двигателе. Он был необходим, но абсолютно обезличен. Его тело реагировало. Травы матушки Анисии работали безотказно. Кровь стучала в висках, но разум холодел. Он смотрел в её глаза и видел там не своё отражение, а пустоту.
Аксинья встала. Она поправила сорочку, подошла к умывальнику в углу, плеснула водой в лицо.
— Слава Богу, — сказала она, вытирая лицо рушником. — А вдруг приживётся?
Она оделась быстро, привычно, сарафан, пояс, платок.
— Ты, Андрей, спи. Тебе отдыхать надо. Завтра Евдокия придёт. У неё тоже время.
— А ты? — спросил он, приподнявшись на локте. — Ты придёшь ещё?
Она посмотрела на него с удивлением.
— Зачем? Если понесу, зачем мне приходить? А если пустая останусь, тогда в следующем месяце по очереди.
Она вышла. Засов щёлкнул. Андрей остался один в душной, пахнущей травами темноте. Он получил то, чего хотел любой мужчина — доступную молодую женщину. Но он чувствовал себя так, будто его использовали и выбросили как пустую оболочку. Его мужское эго было раздавлено этой утилитарностью. Он понял страшную вещь. Здесь он не султан. Здесь он донор, функция, ходячий банк спермы, у которого есть график и норма выработки. И этот график только начинался.
Утро ворвалось в избу серым белёсым светом, который безжалостно высветил пылинки в воздухе и смятую остывшую постель. Андрей проснулся с тяжёлой головой. Во рту стоял приторный металлический привкус тех самых трав, которыми его поили накануне. Он сел на кровати, ожидая увидеть Аксинью. Может быть, она вернулась. Может, принесла воды. Ему хотелось увидеть в её глазах хоть каплю смущения, хоть тень той близости, что была ночью. Но в избе была только матушка Анисия. Она стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Услышав шорох, она обернулась. В её взгляде не было ни утренней доброты, ни бабушкиной ласки. Это был взгляд на раба, пришедшего проверить объект после смены.
— Вставай, Андрей! — сказала она сухо. — День короток.
Она подошла к постели. Бесцеремонно по-хозяйски откинула лоскутное одеяло. Её цепкий внимательный взгляд скользнул по простыням, проверяя следы ночной работы. Она удовлетворённо кивнула, словно проверяла, взошла ли опара.
— Справился, — констатировала она. — Аксинья сказывала, ты горяч, это хорошо, значит, семя живое, не пустоцвет.
Андрея передёрнуло. Её слова звучали так, будто она обсуждала удой или случку скота. Вся интимность, вся тайна ночи были выпотрошены и разложены на столе, как куски мяса.
— Матушка, — хрипло сказал он, натягивая одеяло обратно. — Вы бы хоть постеснялись. Я всё-таки человек, а не...
— Не человек гордыней мается, — перебила она, ставя перед ним на лавку глиняный кувшин. — Пей!
В кувшине была та же густая тёмная жидкость, отвар.
— Что это? — спросил он.
— Зверобой, красный корень, морозник. Силу мужскую возвращает. Пей до дна, тебе сегодня много надо.
— Зачем? — Андрей почувствовал, как холодный ком страха зарождается в желудке.
— Затем, что времени ждать. — Анисия села напротив, сложив руки на коленях. — У Евдокии срок подходит. Сегодня-завтра упустим время, месяц ждать придётся, а зима близка.
Евдокия. Андрей вспомнил рыжее веснушчатое лицо с тяжёлым взглядом из-под платка.
— Матушка, я не могу, я не машина. Мне отдых нужен. Чувство, в конце концов.
Анисия посмотрела на него так, что слова застряли у него в горле.
— Чувство ты в городе оставил, Андрей, а здесь жизнь или смерть. Мы тебя кормим, мы тебя лечим, ты нам в долгу, а долг платежом красен.
Она достала из кармана передника тот самый тетрадный листок.
— Расписание. Сегодня Евдокия. Завтра отдыхаешь, ешь орехи. Послезавтра Фрося. У неё муж был, да помер. Тоскует баба по тяжести.
Она зачитывала имена, как список нарядов на работу. Андрей слушал, и его мозг, наконец, сложил пазл. Его не спасли. Его наняли. Вернее, его присвоили. Всё это мясо в пост, баня, забота — это была не доброта, это было техническое обслуживание. Они заливали в него топливо, калории, травы, чтобы получить на выходе продукт — детей. Он посмотрел на свои руки. Они тряслись.
— А если я откажусь? — тихо спросил он. — Если я скажу нет?
Анисия не удивилась. Она просто встала и забрала кувшин с отваром.
— Воля твоя, — сказала она равнодушно. — Не хочешь, не пей, ешь. У нас в скиту лишнего хлеба нет, кто не работает, тот не ест. Посидишь денёк-другой на водичке в холоде, глядишь, и спесь сойдёт, а там и Евдокия краше покажется.
Она пошла к выходу.
— Думай, Андрей, ты парень умный, понимаешь, что тайга кругом. На триста верст не души, только мы и волки.
Дверь хлопнула. Андрей остался сидеть на кровати. Запах травяного отвара всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с запахом его собственного пота. Он понял, он не гость, он не султан, он племенной бык в стойле. Его ценность измеряется только его способностью к размножению. Пока он работает, его будут кормить отборным зерном и чистить скребком. Как только он откажется или ослабнет, его спишут. И он взял кувшин и выпил до дна, потому что он хотел жить.
Ноябрь сковал тайгу железом. Снег стал глубоким, плотным, скрипучим. Морозы ударили такие, что брёвна трещали по ночам, словно от боли. Андрей ждал этого момента три недели. Его нога зажила, кость срослась, оставив уродливый, но крепкий костный мозоль. Он больше не нуждался в костыле. Он ходил чуть прихрамывая, но твёрдо. Травы матушки, обильная еда, чего греха таить, регулярная работа по ночам вернули ему силы. Он чувствовал себя налитым, тяжёлым, как свинцовая пуля. Он решил, пора. Не собирался бежать тайком. Зачем? Он ведь не пленник, а спасённый гость. Честно отплатил за своё спасение. Посетил Евдокию, Фросю, ещё одну молчаливую женщину, имени которой даже не запомнил. Выполнил свою часть негласного договора. Теперь имел право уйти. Утром надел старую заштопанную штормовку. Она висела на гвозде, как напоминание о другой жизни. О жизни, где были геология, джаз и выбор.
Вышел в горницу. Матушка Анисия перебирала сушеные грибы на столе.
— Доброе утро, матушка, — сказал Андрей бодро. — Спасибо вам за всё. За хлеб, за соль, за ласку. Но пора и честь знать.
Анисия не подняла головы. Пальцы продолжали перекладывать сморщенные шляпки грибов. Шурх, шурх.
— Куда собрался? — спросила она ровно.
— Домой. В Ленинград. Тебя ищут. Группа наверняка уже вертолёт вызвала. Доберусь до метеостанции, там рация.
— Уронила она слово, как камень. — Что значит рана?
— Нога идёт, сил полно. Я вам тут не нахлебник больше.
Анисия, наконец, посмотрела на него. В её глазах не было ни тени той навязчивой заботы, которая окружала его все эти недели. Там был холодный хозяйский расчёт.
— Работа не сделана, — сказала она. — Евдокия пустая ходит. Крови не было, и чрево молчит. Фрося тоже. А ещё трое в очереди стоят. Степанида, Глаша, да внучка моя Дуняша. Куда ты пойдёшь, когда поле не засеяно?
Андрей почувствовал, как кровь приливает к лицу.
— Я не племенной бык, матушка! — голос его сорвался на крик. — Я человек, у меня своя жизнь! Помог, чем мог, хватит!
Решительно шагнул к двери.
— Прощайте!
Вышел на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, обещая свободу. Ворота с калиткой были в пятидесяти метрах. Калитка не заперта. Он видел это. Пошёл к воротам. Быстро, не оглядываясь. Хруст снега под ботинками казался ему музыкой побега. Но двор не был пуст. Женщины. Они были повсюду. Кололи лёд, носили воду, чистили снег. Увидев его идущего к выходу в штормовке, замерли. Тишина накрыла двор мгновенно. Андрей прошёл половину пути.
— Стой, Андрей! — раздался голос сбоку. Это была Марфа. Стояла у поленницы, в руках колун на длинном топорище. Не замахивалась, просто опиралась на него.
— Я ухожу, Марфа, — сказал он, не сбавляя шага.
— Нельзя, — ответила она просто. — Матушка не велела.
Он был уже в десяти метрах от ворот, когда путь ему преградили. Три женщины вышли из-за угла сарая, молча, слаженно, как волчья стая. В руках у одной вилы, у другой тяжёлая железная пешня для колки льда. Не угрожали, просто встали стеной между ним и калиткой. Лица спокойные, без эмоций. Смотрели на него не как на любовника, с которым делили ночи, смотрели как на глупую скотину, пытающуюся сломать загон.