— Пропустите, — сказал Андрей. Внутри всё похолодело. Он был мужчиной, сильнее любой из них, но их было много, а в руках — железо.
— Вернись в избу, Андрей, — сказала женщина с вилами. Это была Евдокия, та самая, к которой он приходил три ночи назад. — Не дури, замёрзнешь!
— Я сказал «пропустите»!
Сделал шаг вперёд, пытаясь напугать, взять на крик. Вилы опустились. Острые, блестящие от частого использования зубья уперлись ему в грудь, прямо в пуховик.
— Не балуй! — тихо сказала Евдокия. — Порвём шкуру, матушка расстроится.
Он посмотрел в её глаза и увидел там абсолютную, непробиваемую уверенность в своём праве. Они считали его собственностью, выходили, выкормили и не собирались отпускать единственный шанс на выживание просто потому, что ему захотелось домой. Оглянулся. Сзади от крыльца к нему уже шли другие. Марфа с колуном, а Анисия на крыльце. Кольцо замкнулось. Понял, драться бесполезно. Их двадцать, он один, да ещё хромой. Если дёрнется, его просто побьют или покалечат так, что никуда не уйдёт. Но функцию выполнять сможет. Медленно поднял руки.
— Хорошо, — выдохнул. Пар вырвался изо рта белым облаком капитуляции. — Хорошо, я вернусь. Только уберите железо.
Вилы не убрали.
— Иди, — сказала Марфа. — В амбар, иди.
В избе горницу с иконами. Его повели к крепкому бревенчатому срубу без окон, где раньше хранили зерно. Андрей шёл, чувствуя на спине острые взгляды. Думал, был гостем, который немного загостился. Теперь знал правду. Он был пленником. А его тюремщицы носили юбки и пахли парным молоком.
Амбар, в который его втолкнули, пах не жильём, а хранилищем. Густой пыльный дух зерна, сушеных трав и мышиного помёта. Свет проникал только через щели между толстыми брёвнами, рисуя на земляном полу косые пыльные полосы. Окон не было. Единственная дверь, массивная дубовая, обитая железом, захлопнулась за спиной Марфы. Снаружи с тяжёлым скрежетом встал засов. Андрей остался в темноте. Первые часы бушевал, колотил в дверь кулаками, кричал, требовал, угрожал судом и милицией. Искал выход, ощупывая стены. Но сруб был сложен на века. Брёвно к бревну, без единого гвоздя, монолит. Пытался подкопать землю у стены, но она промёрзла на метр вглубь. К вечеру выбился из сил. Голод и холод начали своё дело.
Вечером дверь открылась. Вошла Анисия с фонарём.
— Все мы, бабы простые, нам до сантиментов, — сказала она, глядя на него сверху вниз. — Род вымирает.
Она повернулась к выходу.
— Марфа, принеси ещё каши и стой над ним, пока не съест. А не съест, зови Глашу и Зимку, скрутим.
Анисия ушла. Марфа вернулась через пять минут с новой порцией. Поставила миску и села рядом, сжимая в руках тяжёлую палку. В её глазах была мольба.
— Поешь, Андрей, — прошептала она. — Христа ради, поешь, не доводи до греха. Матушка слов на ветер не бросает, скрутит, ведь позорище какое будет.
Андрей смотрел на еду. Его желудок скрутило спазмом. Он представил, как его вяжут, как вставляют в рот деревянный кляп и воронку. Он понял, что проиграл. Его бунт был бунтом ребёнка против воспитателя с ремнём. Дрожащей рукой он взял ложку. Он начал есть. Мёд, орехи, творог. Вкус был горьким от унижения. Марфа вздохнула с облегчением.
— Вот и ладно, вот и умница, силы копи. Завтра тебе Степанида придёт сюда, в амбар, чтобы ты не бегал.
Он жил, глядя в стену. Он стал узником, но не государственным, а биологическим. Его тюрьма была построена не из камня, а из женской необходимости выжить.
Январь. Крещенские морозы сковали тайгу так, что птицы замерзали на лету. Андрей жил в амбаре уже два месяца. Он привык к темноте, к запаху зерна и к своему унизительному графику. Он перестал бунтовать. Стал тихим, покорным, справным, как говорила Марфа. Он ел, спал и принимал гостей. Его разум впал в спячку, защищаясь от безумия этой рутины. Единственным событием, разрывавшим этот круг, была баня. Раз в неделю по субботам его выводили. В тот день конвой был ослаблен. Марфа заболела, и Андрея вели две молодые хихикающие послушницы, вооружённые лишь тяжёлыми палками. Мела метель, видимость была нулевой. Когда они проходили мимо задних ворот, порыв ветра швырнул в лицо девушкам пригоршню колючего снега. Они зажмурились, отвернулись, и Андрей побежал. Это был не план, это был инстинкт. Животный рывок зверя, увидевшего открытую клетку. Он рванул не к воротам, там был засов, а к пролому в частоколе, который приметил ещё осенью. Протиснулся сквозь брёвна, ободрав плечи, и оказался за оградой. Лес. Свобода. Он бежал по глубокому снегу, проваливаясь по пояс. Не знал, куда бежать, просто хотел подальше от этого запаха ладана и женского пота.
Выбежал на небольшую поляну, примыкающую к скиту с задней стороны у самого оврага. Ветер здесь вымел снег, обнажив мёрзлую чёрную землю. И Андрей споткнулся. Упал, больно ударившись коленом о какой-то бугор. Попытался встать, опираясь руками о землю, и замер. Под его руками была не просто кочка, это был холмик, маленький, аккуратный, продолговатый. Он поднял голову. Вся поляна, насколько хватало глаз в метели, была покрыта этими холмиками. Их были десятки, сотни, маленькие, едва заметные бугорки, выстроенные неровными рядами, уходящими в лес. Это было кладбище. Но здесь не было крестов. Здесь не было имён. Он заметил, что один из холмиков, совсем свежий, был присыпан снегом, а не землёй. Видимо, сил долбить мерзлоту у баб не было, и они просто прикопали свёрток в сугроб, завалив лапником и камнями.
Андрей разбросал камни, разгрёб снег руками. Наткнулся на что-то твёрдое. Свёрток. Старая истлевшая холстина. Он развернул край тряпки. Оттуда, из вечной мерзлоты, на него смотрела маленькая синяя сморщенная личико младенца. Андрей отшатнулся, закричав. Он полз назад, не отрывая глаз от этой страшной находки.
— Нашёл-таки! — раздался спокойный голос за его спиной.
Он обернулся. На краю поляны стояла матушка Анисия. Она не бежала. Пришла спокойно, опираясь на посох, словно знала, куда он придёт. За ней стояли запыхавшиеся послушницы с палками.
— Что это? — прохрипел Андрей, указывая на холмики. — Что это, Анисия?
Старуха подошла ближе, посмотрела на разрытую могилу без всяких эмоций.
— Отход, — сказала она просто. — Отход — это дети. Это мальчики, — поправила она. В её голосе звучала ледяная практическая жестокость селекционера. — Слабые они, порченные. Не живут у нас.
— Вы их убиваете? — Андрей понял, страшная догадка пронзила его мозг. — Вы убиваете их, потому что они мужчины?
Анисия вздохнула, поправила платок.
— Зачем убивать? Бог прибирает. Молока им не хватает. Или тепла, или просто... Просто случайно подушкой накроешь. Зачем нам мужики, Андрей? Лишние рты. Работники из них плохие, пока вырастут, объедят. А бунту сколько? Драки, пьянство, грех. Нам девки нужны, род продолжать.
Она посмотрела на бескрайнее поле холмиков.
— У нас порядок. Один племенной на всех, а остальные в землю. Так чище, так спокойнее.
Андрей смотрел на неё, и он понял, почему здесь не было мужчин, почему мор забрал всех десять лет назад. Это был не мор, это была чистка. И он понял самое страшное. Те женщины, которым он ходил, Аксинья, Глафира, они сейчас, возможно, уже носят его детей. И если родится сын, они его убьют. Его руками, его семенем. Он не производитель жизни, он производитель смерти.
— Закапывай, — приказала Анисия девкам, кивнув на разрытую могилу. — А его в амбар! И привязать, чтоб не бегал, а то простудится!
Его схватили. Он не сопротивлялся. Силы покинули его. Он висел на руках дюжих девок и смотрел на снежное поле, усеянное костями его предшественников и его будущих сыновей. Он вернулся в свой тёплый, сытый ад. Но теперь он знал — это не ферма. Это бойня.
После побега режим ужесточили. Андрея больше не выпускали гулять. Его посадили на цепь, длинную, кованую, прикреплённую к центральному столбу амбара. Длины хватало, чтобы дойти до соломенного тюфяка и до ведра в углу. Больше никуда. Марфа приходила кормить его молча с каменным лицом. Она больше не уговаривала, ставила миску и уходила. Андрей лежал в темноте, думал о холмиках за оградой, думал о том, что его семя — это смертный приговор для половины его детей. Он сходил с ума.
Однажды ночью засов скрипнул очень тихо. Андрей напрягся. Это было не по расписанию. Сегодня была пустая ночь. Дверь приоткрылась, впустив полоску лунного света и облачко морозного пара. В амбар скользнула тень. Маленькая, лёгкая. Это была Дуняша, внучка Анисии. Самая молодая в скиту. Ей было едва шестнадцать. Тихая, большеглазая, с длинной русой косой, она всегда держалась в тени старших баб, опуская глаза в пол.
Она подошла к нему. В руках у неё был не кувшин с дурманящим отваром, а узелок.
— Андрей, — прошептала она. Голос дрожал, как натянутая струна.
— Зачем ты пришла? — хрипло спросил он. — Бабка прислала? Семя брать будешь?
— Нет. — Она опустилась перед ним на колени в солому. — Я... я хлеба принесла. Сало нормальное, не сильное. Поешь, ты исхудал совсем.
Она развернула тряпицу. Запах копчёного сала ударил в нос, вызвав голодный спазм. Андрей посмотрел на неё. В её глазах, единственных во всём этом проклятом месте, не было того хищного оценивающего блеска. В них был страх и жалость. Бесконечная бабья жалость. Он взял кусок хлеба. Его рука коснулась её пальцев. Они были ледяными.
— Почему ты здесь, Дуняша? — спросил он, жуя. — Если Анисия узнает...
— Она спит, — прошептала девушка. — Андрей, ты должен бежать.
Он горько усмехнулся, звякнув цепью.
— Куда? На цепи далеко не убежишь. Да и поймают. Ты же видела.
— Надо. — Она схватила его за руку. — Надо, Андрей. Иначе ты ляжешь рядом с ними, с маленькими.
— Я взрослый мужчина. Меня-то зачем убивать? Я же им нужен.
Дуняша оглянулась на дверь, словно боясь, что стены имеют уши. Она наклонилась к самому его уху.
— Ты не первый, — выдохнула тайну, от которой кровь застыла в жилах у Андрея. — До тебя был Иван, геолог, тоже пять лет назад.
— И где он? Ушёл?
— Ушёл, — сказала она, и по её щеке покатилась слеза. — Бабушка сказала, ушёл. А я видела, как Марфа его тулуп в печке жгла. Кровавый.
Андрей замер.
— Они его выжили. Два года он здесь был, две зимы. А потом он стал слабеть. Кашлял кровью, стал негодный. Анисия сказала, толку нет, только хлеб переводит. И они его отпустили в овраг.
Андрей закрыл глаза. Вот он бизнес-план. Безотходное производство. Производитель нужен, пока он эффективен. Как только ресурс выработан — на убой. У него два года.
— Да нет, Андрей. Ты буйный, а Анисия тебя боится. Она говорит, пусть посеет, сколько успеет к весне, а там Бог даст. Нового найдём к весне.
— Это значило три месяца жизни, — повторил он. — Три месяца жизни.
— Беги, — повторила она. — Я помогу. Я ключ от замка украду. У Марфы на поясе висит.
Он посмотрел на неё, на эту девочку, выросшую среди убийц, но сохранившую душу.
— А ты что? — спросил он. — Что они с тобой сделают?
Дуняша опустила голову. Её рука машинально легла на живот. Жест был едва уловимым, но Андрей заметил.
— Ты мой, — прошептала она с покрова.
Андрея словно током ударило. Он, городской циник, который бегал от элементов и обязательств, вдруг почувствовал, как мир перевернулся. Здесь, в этом ледяном сарае, сидела девочка, которая носила его ребёнка. Ребёнка, которого убьют, если это будет мальчик, если будет сын.
— Я не дам, — начал он. — Я убегу. Я спрячусь. Я не отдам его бабке.
Она прижалась к нему. Впервые за всё время в этом скиту объятие было настоящим, не механическим, не требовательным, человеческим. Он гладил её по голове, чувствуя запах её волос, запах дыма и молодости. Он понял, что попал в капкан, из которого нет выхода. Если он сбежит один, он спасёт свою шкуру, но они убьют Дуняшу за пособничество или убьют его ребёнка. Если он останется, его зарежут весной. А ребёнку нужна была свобода. И свобода, страшная, грохочущая свобода, уже летела к ним с неба.
В тишине ночи через толстые брёвна амбара донёсся звук. Далёкий нарастающий гул вертолёта. Звук нарастал. Сначала это было похоже на гудение рассерженного шмеля, запутавшегося в кронах кедров. Но с каждой секундой гул становился ниже, тяжелее, ритмичнее. Он проникал сквозь толстые, проконопаченные мхом брёвна амбара, заставляя вибрировать сам воздух, спёртый и пыльный. Андрей, сидевший на соломе рядом с Дуняшей, замер. Он знал этот звук. Он слышал его сотни раз в экспедициях. Это был звук надежды, звук цивилизации, звук спасения.
— Ми-4. Геологическая вертушка. Ищут! — прошептал он. Его сердце забилось в такт лопастям. — Они ищут меня!
Дуняша вздрогнула, втянула голову в плечи, как зверёк при виде хищной птицы. Для неё, выросшей в тайге, этот рокот был голосом апокалипсиса.
— Железная птица, — прошептала она с ужасом. — Бабушка говорила, антихристовы слуги.
Снаружи во дворе скита начался ад. Андрей прильнул к щели между брёвнами. В узкую полоску света он видел, как женщины, обычно степенные и медлительные, метались по двору, как ошпаренные муравьи.
— Гаси, гаси печи! — кричала Марфа, размахивая руками. Её голос срывался на визг. — Дым увидит!
Бабы выплёскивали вёдра воды в трубы, заливая огонь. Из труб валил густой белый пар, смешиваясь со снегом. Они набрасывали маскировочные сети из лапника на поленницы, загоняли коз в сараи. Они делали скит мёртвым, невидимым. Матушка Анисия стояла посреди двора, подняв посох к небу и крестя гудящую пустоту, выкрикивая проклятия, которые тонули в рёве двигателя. Вертолёт был близко, очень близко. Тень от лопастей мелькнула по снегу, на мгновение накрыв двор хищным крестом. Андрей понял, они проходят над точкой. Они прочёсывают квадрат, но они ничего не увидят. Сверху скит выглядел как заброшенная заимка, занесённая снегом. Ни дыма, ни людей. Все попрятались. Пилоты сделают круг, решат, что здесь никого нет, и уйдут навсегда. Ему нужно было подать знак.
Он рванулся к двери. Цепь натянулась, больно дёрнув ногу, железом остановила его в метре от порога. Заперто. Он закричал:
— Сюда! Я здесь! Эй!
Но его крик был писком комара против рёва турбины. Толстые стены глушили звук. Ему нужен был не звук, ему нужен был свет. Или дым. Чёрный, жирный дым, который скажет пилотам: «Здесь жизнь!». Андрей лихорадочно обшарил карманы. Его руки тряслись. Зажигалка. Старая бензиновая трофейная зажигалка, которую не отобрала Марфа, потому что не знала, что это такое. Она лежала во внутреннем кармане штормовки, которую он использовал как подушку. Он выхватил её, чиркнул колёсиком, огонёк маленький жёлтый славно заплясал на фитиле. Он огляделся. Амбар был полон сухой соломой, сеном, старым ветошью. Это был идеальный костёр. Если он подожжёт амбар, дым повалит через крышу столбом. Пилоты увидят, они сядут или сбросят фал. Но амбар деревянный, сухой как порох. Он вспыхнет мгновенно. Андрей сидел на цепи. У него не было ключа. Он сгорит заживо раньше, чем Марфа успеет открыть дверь или его спасут. Это был выбор. Гарантированная смерть весной от ножа Анисии или шанс сгореть сейчас, но дать сигнал.
Гул вертолёта стал глуше. Машина зависла где-то совсем рядом, может быть, прямо над крышей, поднимая вихрь снега. Потолок задрожал, сыпя пылью. Андрей посмотрел на пламя зажигалки. Потом он посмотрел на Дуняшу. Она сидела в углу, прижав руки к животу, и смотрела на него расширенными от ужаса глазами. Она не убегала, она не звала на помощь. Она просто смотрела, как он решает их судьбу. Если он подожжёт, она сгорит вместе с ним. Она и ребёнок. Его ребёнок.
— Андрей, — прошептала она.
Он поднёс зажигалку к пучку сухой соломы. Пламя лизнуло стебель. Рыжий язычок весело побежал вверх. Дым, пока ещё тонкий, потянулся к щелям крыши. Вертолёт начало разворачиваться. Звук менял тональность. Они уходили.
— Сейчас или никогда, — прохрипел Андрей.
Огонь разгорался. Огонь был живым. Он не просто горел, он жрал. Сухая слежавшаяся солома, пропитанная пылью десятилетий, вспыхнула с жадным весёлым треском. Пламя, сначала робкое, рванулось вверх, освещая тёмный угол амбара зловещим оранжевым светом. Дым, едкий и чёрный, потянулся к потолку, к щелям, за которыми гудело спасение. Андрей смотрел на огонь. В его глазах отражалось пламя. Он чувствовал жар на лице. Ещё минута, и огонь перекинется на стены. Амбар вспыхнет, как факел. Пилоты увидят. Они не могут не увидеть.
— Андрей! — крик Дуняши перекрыл треск огня. — Андрей, что ты делаешь?
Она бросилась к нему. Она не пыталась бежать к двери. Она не звала бабку. Она вцепилась в его руку, в которой была зажигалка.
— Мы сгорим! — кричала она, кашляя от дыма. — Мы все сгорим!
— Пусть! — заорал он в ответ, отталкивая её. — Лучше сгореть, чем так! Они увидят дым, а не сядут!
Гул вертолёта изменился. Он становился тише. Машина, не заметив ничего подозрительного, начала уходить на разворот в сторону райцентра. Шанс улетал. Каждая секунда была на вес золота. Андрей схватил охапку сена и бросил в огонь. Пламя взметнулось выше.
— Андрей, не надо, пожалуйста! — закричала Дуняша, упав перед ним на колени. Она вцепилась в его руку. — Если они прилетят, если они увидят, бабка убьёт меня. Она скажет, что я предала. Она вырежет его!
Она прижала руки к животу. Андрей замер. Он посмотрел вниз на эту девочку, сжавшуюся в комок у его ног, на её живот, где росла жизнь. Его жизнь. В его голове пронеслась страшная картина. Вертолёт садится, а майор, или кто там был в семидесятые, врывается в скит. Анисия, понимая, что конец, приказывает зачистить следы, лишние рты, младенцы, враги. И Дуняша, беременная, с перерезанным горлом, лежащая в снегу, потому что она свидетель. Он спасал себя ценой её жизни и жизни своего нерождённого ребёнка.
Гул вертолёта становился всё тише. Тук-тук, тук-тук. Звук таял в морозном воздухе. Андрей посмотрел на огонь. Он уже лизал нижние венцы сруба, дым ел глаза. Он посмотрел на свои руки, которые хотели свободы, и он закричал от бессилия и ненависти к самому себе. Он бросился на огонь, он начал топтать его своими кирзовыми сапогами, которые выдала ему Марфа. Он бил по пламени, сбивая его, разбрасывая горящую солому. Он упал на пол и начал кататься по нему, давя огонь своим телом, своей штормовкой. Жар обжигал лицо, искры прожигали одежду. Дуняша, поняв, что он делает, бросилась помогать. Она срывала с себя платок и била им по тлеющему углю.
Через минуту всё было кончено. Остался только чёрный дымящийся круг на полу. Запах гари и тишина. Вертолёт улетел. Гул исчез, растворившись в шуме тайги. Тишина вернулась, плотная и ватная, как крышка гроба. Андрей лежал на полу лицом в золу. Он тяжело, хрипло дышал. Он только что своими руками потушил свой маяк. Он отменил своё спасение. Дуняша подползла к нему. Она гладила его по обожжённой щеке, плакала и шептала:
— Спасибо, спасибо, родненький, ты нас спас, ты нас не погубил.
Она благодарила его за то, что он остался в аду вместе с ней.
Дверь амбара с грохотом распахнулась. На пороге стояла Марфа с фонарём и вилами. За ней Анисия. Они учуяли дым.
— Что здесь? — рявкнула Марфа, светя фонарём в лицо Андрею.
— Жёг.
Дуняша закрыла его собой.
— Нет! — кричала она, глядя на бабку с неожиданной яростью. — Лампу уронили. Случайно мы грелись. Он тушил. Он спас амбар.
Анисия подошла. Она посмотрела на затоптанный костёр, на Андрея, лежащего в золе, на Дуняшу, которая вцепилась в него, как кошка. Старуха всё поняла. Она поняла, что вертолёт улетел и что Андрей остался. Она усмехнулась жутко, без зуба.
— Спас, значит, — прокаркала она. — Хозяйственный стал, бережёт добро. Это хорошо. Значит, прижился. Значит, наш.
Она повернулась к выходу.
— Завтра Степаниде, раз уж такой горячий!
Дверь захлопнулась, засов залязгал. Андрей лежал в темноте, обнимая Дуняшу. Он слышал, как бьётся её сердце, и он знал, что больше никогда не увидит Ленинграда. Он умер для мира. Он стал частью этого леса, этой земли и этой страшной биологической цепи.
Лето 1990 года. Мир за пределами тайги рушился и рождался заново. Советский Союз трещал по швам, в магазинах исчезала колбаса, по телевизору шли бесконечные съезды депутатов. Но в скиту на берегу безымянной реки время остановилось.
В тот жаркий июльский день тишину леса нарушили голоса. Группа туристов-водников, бородатые физики из Новосибирска, романтики с гитарами, искавшие настоящую Русь, сбилась с маршрута. Их катамараны уткнулись в песчаную косу. Они вышли на берег и увидели тропу. Она привела их к частоколу. Почерневшие от времени брёвна, массивные ворота.
— Эй! — крикнул старший турист. — Есть кто живой?
Ворота не открылись, но в бойнице над ними показалось дуло старой берданки.
— Уходите! — раздался голос. Низкий, хриплый, властный. — Здесь нет дороги!
— Отец, мы заблудились. Нам бы воды и карту сверить!
Калитка со скрипом отворилась. На пороге стоял мужик. Ему было за сорок, но выглядел он как старик из былин. Окладистая седая борода до пояса, длинная рубаха-косоворотка, подпоясанная верёвкой, на ногах самодельные яги. Его лицо было тёмным от загара и въевшейся грязи, но глаза были пронзительно голубыми, умными и безумными одновременно. Это были глаза не крестьянина, это были глаза человека, который видел ад и стал его хозяином. Это был Андрей.
За его спиной во дворе кипела жизнь. Туристы ахнули, двор был полон детей, десятков детей, девочки в платочках, мальчики в подштанниках. Они бегали, играли, носили воду. И все они, абсолютно все, были светловолосыми, голубоглазыми. Это было племя белобрысых дикарей посреди сибирской тайги.
— Ничего себе! — присвистнул один из туристов. — Демография!
К Андрею подошла женщина. Это была Дуняша. Она располнела, её лицо огрубело, но она смотрела на мужа с собачьей преданностью. Она положила руку ему на плечо.
— Кто это, Андрей?
— Чужие, — ответил он.
Он смотрел на туристов, на их яркие куртки, на часы «Монтана» на руке у одного из них, на пачку «Мальборо», торчащую из кармана. Он узнал этот мир. Мир, из которого он пришёл. Мир «Метрополя», диссертации и джаза.
— Мужик, — сказал турист, протягивая пачку сигарет. — Ты чего такой дикий? Перестройка на дворе, гласность. Скажи хоть, как до райцентра добраться.
Андрей посмотрел на сигареты. Его ноздри дрогнули. На секунду в его глазах мелькнуло что-то человеческое. Тоска. Дикая, воющая тоска. По табаку, по разговорам, по свободе. Он мог уйти. Прямо сейчас эти парни забрали бы его. Но тут к его ноге прижалась девочка. Маленькая девочка лет пяти с такими же голубыми глазами, как и у него. Она обхватила его ногу и испуганно смотрела на чужаков. Андрей положил тяжёлую руку ей на голову. Он вспомнил холмики за оградой. Он вспомнил, как десять лет назад умерла матушка Анисия и как он, Андрей, занял её место. Как он отменил убийство мальчиков, но выгнал их жить в дальний скит, когда они подросли, чтобы не было конкуренции. Как он стал законом, как он стал богом для этого племени, созданного из его плоти и крови. Если он уйдёт, они погибнут. Мир сожрёт их.
Он поднял берданку.
— Убирайтесь, — сказал он тихо, но так, что туристы попятились. — Здесь нет перестройки. Здесь скит. И здесь мой закон.
— Ты чего, дед? Вон! — рявкнул он, взводя курок. — И забудьте дорогу сюда! Здесь тупик!
Туристы, переглядываясь и крутя пальцем у виска, поспешили к реке. Андрей стоял и смотрел им вслед, пока яркие пятна их курток не скрылись за поворотом. Он провожал взглядом свою прошлую жизнь. Потом он повернулся к Дуняше, к своим детям, к своей горемыке и своей тюрьме.
— Запирай ворота, — скомандовал он. — И баню топи. Сегодня твоя очередь.
Он развернулся и пошёл в избу, тяжело ступая по земле, которую засеял собой. Он был пленником, убившим надзирателя лишь для того, чтобы самому занять его место и запереть дверь изнутри.