Октябрь 1982 года. Жирновск, Волгоградская область.
Осень в тот год выдалась затяжная, сырая. Ветер с Медведицы гнал по улицам мокрую листву, а низкое свинцовое небо, казалось, цеплялось за верхушки тополей.
Павел Ильич, шестидесятилетний сторож местного краеведческого музея, любил эту погоду. В ней была честность. Никакого тебе летнего обмана, никаких ярких красок, скрывающих увядание. Только голая суть вещей.
Павел Ильич был человеком «старой закалки»: фронтовик, бывший учитель физики, вдовец. В музее он работал не ради прибавки к пенсии, а ради тишины. Ему нравилось бродить по скрипучему паркету среди чучел дроф, пожелтевших фотографий красных партизан и осколков скифских кувшинов. Здесь время стояло на месте, и это успокаивало.
В тот вечер он, как обычно, совершал обход. В дальнем углу запасника, куда редко заглядывали даже научные сотрудники, стоял старый сундук, переданный в дар музею кем-то из родственников умершего местного жителя. Сундук этот давно собирались разобрать, да руки не доходили.
Павел Ильич поправил очки, сползшие на нос, и чисто механически пнул крышку. Замок, проржавевший насквозь, щелкнул и отвалился.
Любопытство – черта, которую не вытравить даже возрастом. Старик поднял тяжелую крышку. Внутри пахло нафталином и старой бумагой. Сверху лежала стопка газет «Правда» за 1965 год, какие-то вязаные салфетки и, на самом дне, перевязанная бечевкой толстая тетрадь в коленкоровом переплете.
Он взял ее в руки. Тетрадь была тяжелой, словно страницы были пропитаны свинцом. На обложке химическим карандашом было выведено одно имя: Евгений Иосифович Гайдучек.
— Гайдучек... — пробормотал Павел Ильич, напрягая память. — Слышал ведь где-то. Странный был мужик, говорят. Стихи писал, историю любил...
Он открыл тетрадь наугад и замер.
Вместо стихов или мемуаров страницы пестрели сложнейшими чертежами. Но это была не школьная физика и даже не университетская программа. Павел Ильич, преподававший физику тридцать лет, смотрел на формулы и чувствовал, как у него кружится голова. Это была смесь высшей математики, теории полей и чего-то совершенно чуждого, напоминающего клинопись.
Под одним из чертежей, изображавшим странную сферу, окруженную магнитными катушками, было написано четким, почти каллиграфическим почерком:
«Модуль темпорального смещения. Пробный запуск прошел успешно. Координаты точки возврата нестабильны. Материал корпуса: сплав титана с добавлением редкоземельных элементов, найденных в пещерах Гряды».
Павел Ильич сел прямо на пыльный пол. Сердце гулко застучало в ребра. Он перелистнул страницу.
«Я не могу вернуться домой, в XXIII век. Энергоблок поврежден при переходе. Придется консервировать аппарат. Спрятал его в третьем ответвлении "Чертова логова", за подземным озером. Надеюсь, потомки найдут способ починить гравикомпенсатор. Если кто-то читает это в XX веке — не трогайте. Вы не готовы».
— Машина времени... — выдохнул сторож в пустоту зала.
***
На следующий день Павел Ильич не пошел домой. Он позвонил своему старому другу, Геннадию Андреевичу, бывшему геологу, который знал окрестности Жирновска как свои пять пальцев.
Они встретились на кухне у Павла. На столе стояла бутылка «Столичной», соленые огурцы и та самая тетрадь.
Геннадий, сухой и жилистый старик с обветренным лицом, листал страницы уже час. Он не пил. Он курил одну папиросу за другой, и дым сизыми кольцами плавал под абажуром.
— Знаешь, Паша, — наконец сказал он, захлопнув тетрадь. — Я ведь знал Гайдучка. Шапочно. Он появился в городе в сороковых годах. Словно из ниоткуда. Документы у него были, но какие-то... слишком новые. Он всегда говорил странные вещи. Предсказывал войну в Афганистане еще в шестидесятых. Мы смеялись. А теперь не смешно.
— Ты думаешь, это правда? — спросил Павел, разливая водку. — Думаешь, там, в Гряде, действительно спрятана машина?
— Медведицкая гряда — место дурное, — уклончиво ответил геолог. — Ты же знаешь легенды. Молнии там шаровые летают стаями, как комары. Деревья растут кривые, будто их черт узлом завязал. Тоннели под землей такие, что метростроевцам не снилось. Прямые, как стрела, и стены гладкие. Я там был в молодости. Видел эти входы.
— Мы должны проверить, Гена.
Геолог посмотрел на друга поверх очков.
— Зачем тебе это, Паша? Тебе седьмой десяток. Куда ты собрался лететь? В молодость? К Вере своей?
Павел Ильич вздрогнул. Вера умерла пять лет назад. Рак сгорел ее за полгода. Боль от потери притупилась, стала привычным фоном, как шум дождя, но никогда не исчезала.
— А если можно? — тихо спросил он. — Если можно вернуться и заставить ее пойти к врачу раньше? Если можно все исправить?
— Время — не река, Паша. Это бетон, — жестко сказал Геннадий. — Но если там есть аппарат... Мы, как ученые люди, обязаны хотя бы убедиться.
***
Они выехали на стареньком «Москвиче» Геннадия через два дня. С собой взяли фонари, веревки, лопаты и тетрадь.
Медведицкая гряда встретила их гнетущей тишиной. Здесь не пели птицы. Трава была пожухлой, неестественно желтой для октября. Деревья в так называемой «Пьяной роще» действительно выглядели пугающе: стволы берез извивались спиралями, стелились по земле, словно кланялись неведомому идолу.
Ориентируясь по карте, нарисованной Гайдучком, они нашли вход. Это была узкая расщелина, замаскированная кустарником, на склоне одного из холмов. Оттуда тянуло ледяным холодом.
— Ну, с Богом, — перекрестился Павел, хотя был партийным.
Спуск был трудным. Камни сыпались под ногами. Но вскоре природная пещера закончилась, и началось то, о чем шептались местные уфологи. Тоннель стал идеально круглым, диаметром метра три. Стены были не выдолблены, а словно оплавлены неизвестной энергией.
Они шли около часа. Свет фонарей выхватывал из тьмы бесконечную трубу, уходящую вглубь земли.
— Глубина метров сто, не меньше, — прохрипел Геннадий. — Дышать тяжело.
И тут тоннель расширился. Они вышли в огромный грот. В центре него было подземное озеро, черная вода которого была неподвижна, как зеркало. А на дальнем берегу, на каменном возвышении, стояло Оно.
Это не было похоже на машину из романа Уэллса. Никаких рычагов, кресел и крутящихся дисков. Это была матово-черная капсула, напоминающая огромное яйцо или сплюснутую каплю. Она парила в полуметре над землей.
Павел Ильич подошел ближе, чувствуя, как вибрирует воздух. Волосы на руках встали дыбом. От капсулы исходило едва слышное гудение, на грани ультразвука.
— Невероятно... — прошептал Геннадий, проводя рукой рядом с корпусом, но не касаясь его. — Антигравитация. В 1982 году! Это же меняет всю физику! Паша, мы нашли Святой Грааль!
Павел открыл тетрадь на странице с инструкцией запуска.
«Приложить ладонь к сенсорной панели. Ментальная синхронизация. Ввести дату. Внимание: парадокс дедушки не работает. Вы создаете новую ветвь реальности, но старая не исчезает. Вы исчезаете из нее навсегда для своих близких».
Павел Ильич стоял перед черным монолитом. Вот она, панель. Стоит приложить руку, подумать о 1950-м годе, о дне, когда он встретил Веру на танцах в парке культуры...
— Паша, — голос Геннадия звучал глухо, как из-под воды. — Ты понимаешь, что это значит? Ты вернешься не в своё время - ты создашь новую ветвь реальности. Там будет не твоя Вера...
Павел смотрел на гладкий бок машины. В нем отражалось его старое, усталое лицо.
Он вспомнил Веру. Ее смех. Вспомнил, как рос их сын, который сейчас жил в Ленинграде и редко звонил. Вспомнил своих учеников. Вспомнил вкус хлеба в 45-м.
Вся его жизнь, со всей болью и радостью, была цельной картиной. Если выдернуть из нее хотя бы одну нитку — нить скорби по ушедшей жене — картина рассыплется.
— Гайдучек знал, что делал, — тихо сказал Павел. — Он мог улететь в свою реальность. Но остался здесь. Умер в нашем времени. Почему?
— Может, сломалась? — предположил Геннадий.
— А может, он понял, что бежать некуда. Что жизнь — она только здесь и сейчас. Толку от постоянных перемещений по реальностям, когда ты не можешь построить жизнь в одной.
Павел закрыл тетрадь.
— Мы не будем ее трогать, Гена.
— Ты серьезно? — геолог удивленно вскинул брови, но в его глазах Павел увидел облегчение.
— Мы не боги. И даже не пришельцы из будущего. Мы просто два старых дурака, которые залезли слишком глубоко. Пошли отсюда.
— А тетрадь?
Павел Ильич посмотрел на черную воду озера.
— Гайдучек написал: «Вы не готовы». Он был прав.
Он размахнулся и бросил тетрадь в центр озера. Тяжелый том плюхнулся в воду, нарушив вековой покой. Круги побежали по поверхности, искажая отражение машины времени. Тетрадь медленно пошла ко дну, унося с собой чертежи вечности.
***
Они выбирались на поверхность молча. Когда они вылезли из расщелины, уже наступила ночь. Звезды над Медведицкой грядой были яркими, колючими и холодными. Где-то вдалеке, над холмами, беззвучно проплыл оранжевый шар — знаменитая молния этих мест, словно страж, проверяющий, не унесли ли гости чего лишнего.
Павел Ильич полной грудью вдохнул холодный воздух. Пахло полынью и сырой землей. Он чувствовал себя странно легким. У него была возможность вернуть молодость, но он выбрал свою старость. И этот выбор сделал его жизнь по-настоящему его собственной.
— Знаешь, Гена, — сказал он, когда они садились в машину. — А ведь завтра в музее санитарный день. Надо бы сундук тот до конца разобрать. Вдруг там еще что полезное есть? Самовар, например.
Геннадий усмехнулся, заводя мотор.
— Самовар — это дело. Самовар — это, брат, самая настоящая машина времени. Сядешь за него, чайку нальешь — и беседа течет, и часы останавливаются.
«Москвич» затрясся по грунтовке, увозя их прочь от тайны, которая осталась спать во тьме, ожидая то ли 23-го века, то ли кого-то более смелого. Или более глупого.
Жирновск спал. История шла своим чередом. И в этом был великий, непостижимый смысл.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка - лучшая награда для канала!