первая часть
– Чёрт, ничего не вижу!
Крепко зажмурилась она и принялась качать головой.
– Это всё чаще и чаще происходит. Боже, неужели я слепну? Врачи говорят, что всё нормально, это всё психосоматика, прописывают какие-то бесполезные капли.
Николай подошёл, взял Ксюшу за подбородок, грубо повернув лицо к свету. Его пальцы были твёрдыми и шершавыми, но прикосновение удивительно точным и даже аккуратным.
– Глаза у тебя в порядке.
Медленно проговорил он, поворачивая голову Ксюши то влево, то вправо, наклоняя лицо под разными углами.
– А вот душа слепая скоро совсем станет.
– Что?
Опешила женщина.
– Не на то смотришь. Вот и слепнешь потихоньку. Для тебя прошлое — это солнце, свет которого облучает губительные радиации, выжигает сетчатку души. Ты же знаешь, что без линз на солнце смотреть нельзя. Вот и здесь так же. Надо смотреть не на то, что отняли, что безвозвратно ушло, а на то, что осталось и что с ним можно сделать. Во что превратить? Вот, смотри.
Николай вложил ей в руки небольшой, почти законченный кошелёк.
– Закрой глаза и ответь, что ты чувствуешь, когда держишь его в руках?
Она послушно прикрыла глаза, ощупывая бархатистые бока, прохладный шёлк, подкладки, рельефные строчки, аккуратные изгибы.
– Он идеален, без изъяна.
– Вот как, — усмехнулся мужчина.
– Ладно. А теперь открой глаза.
Ксюша подняла веки и удивлённо посмотрела на кошелёк.
Прямо на лицевой стороне, на самом видном месте, виднелось большое пятно — след от растяжек на шкуре животного. Оно было природного происхождения, и Николай просто решил сохранить индивидуальную особенность рисунка. Лишь ловко обыграв его изящной гравировкой в виде абстрактного растительного орнамента.
– Изъян — это часть истории.
Мужчина посмотрел куда-то вдаль.
– Обычно все пытаются скрыть его, замаскировать, но прятать изъяны не стоит. А вот обыграть и жить с ним — это уже искусство. И с людьми всё так же. Твоя история — то же самое пятно, от которого нельзя избавиться, но оно часть тебя.
– Ну и что?
– Жизнь на этом не закончилась, иначе бы ты здесь не была, верно?
Она просто поменяла свою фактуру. В тот вечер Николай проводил Ксению до такси, закутал в свой огромный, впитавший ароматы мастерской шарф и впервые попрощался без всяких формальностей, обняв за плечи, подержав руку чуть дольше, чем того требовала вежливость.
И в этих простых прикосновениях Ксюша вдруг ощутила нечто такое, от чего по её лицу потекли слёзы. Но, не от горя, а от какого-то странного щемящего облегчения. Их роман, если подобное пафосное слово вообще было применимо к столь странному общению, начался в темноте буквально.
У Ксюши случился сильный приступ слепоты. Пятна раньше лишь частично лишающие зрения, теперь слились в одну сплошную пелену. Врачи вновь заладили о своей несчастной психосоматике, истерической слепоте, направили к психотерапевту, чтобы тот побеседовал и прописал лекарства.
Только вот паника настолько сильно охватила Ксюшино сознание, что она, добравшись из клиники до дома, смогла лишь упасть на кровать. Нестерпимо хотелось пить. Но сил, чтобы пойти и налить стакан воды не было. Темнота, наполненная невидимым, но ощутимым на физическом уровне туманом, сгущалась в голове Ксюши всё сильнее, вдруг стало невыносимо страшно.
Женщина почувствовала себя одинокой и никчёмной, маленькой, как одноклеточное существо. Мысль позвонить Николаю пришла внезапно. Будто из темноты спустился конец верёвки, приглашая уцепиться за него и отдать себя на волю того, в чьих руках второй конец. Услышав звонок в дверь, прошло не больше получаса, Ксюша кое-как доковыляла до прихожей и повернула защёлку.
Сильные руки тут же подхватили её.
– Ну вот, досиделась, — послышался из ватной темноты знакомый голос.
– Где у тебя тут кухня?
Ксюша чувствовала, как Николай несёт её по коридору, сворачивает направо. Укладывает на небольшой диван и ставит чайник, шуршит пакетами.
– Держи!
Твёрдо сказал он, усаживая женщину.
– Горячая. Я заварил бабушкиных трав, разбудил кое-как её. А ведь мог и вовсе не дозвониться. Но моя бабуля всегда беду чует, сердце у неё чуткое, подсказала, что лучше тебе дать.
А потом Николай, хотя вовсе и не обязан был это делать, начал помогать Ксюше с лечением. Он бесконечно ругался с врачами, искал лучших специалистов, способных справиться с этой тьмой. Зрение иногда возвращалось, но этого было мало, Ксюша всё сильнее погружалась в пучину апатии.
– Когда закрывается одна дверь, обязательно открывается другая.
Подбадривал её мужчина.
– Да. Но я становлюсь инвалидом.
Иронично отвечала Ксюша.
– Теперь я не могу работать, а это всё конец.
– Никакой это не конец. Просто надо подождать, найти занятие по силам. Вот ты теперь плохо видишь, зато можно работать над другими чувствами. Например, осязание. В моей работе, в частности, осязание — одно из важнейших чувств. Создавая эксклюзивную продукцию, важно уделять внимание не только внешней стороне изделий, от качества самой кожи зависит всё. Что, если ты будешь на ощупь выбирать лучшие образцы, отбраковывать слишком грубые, шершавые, предлагаю тебе стать тестером материалов? Возьму тебя в штат пока подмастерьем. Зарплатой не обижу, а то лёжа на диване ты окончательно раскиснешь. Зрение вернётся, я тут даже не сомневаюсь, но нужно работать над собой. А пока я буду твоими глазами.
Потянулись недели. Николай и правда стал глазами Ксюши и в прямом, и в переносном смысле.
– Справа от тебя стол, — уверенно вещал он, когда женщина передвигалась по мастерской.
– На нём книга, уголок подворачивается. В метре прямо дверь на балкон. Туда не ходи. Ограждение расшаталось. Сейчас налью тебе воды и поставлю на тумбу слева. Запомнила? Слева.
– Да, — смущённо ответила Ксюша. То же самое он делал и в её квартире, давая чёткие инженерные указания.
Совсем скоро женщина могла почти свободно передвигаться, ни на что не натыкаясь, знала, где стоят нужные ей предметы, и мир, расплывшись в паническом тумане, стал обретать новые, твёрдые очертания. Видимые на уровне интуиции, осязания, звука, вибраций Ксения училась видеть ушами и пальцами, носом и кожей.
По звуку шагов Николая, уверенных и плавных, она понимала, какое у него сейчас настроение, спешит ли он, по запаху и памяти определяла, что сегодня на обед. Николай по просьбе Ксении на время переехал к ней. Он разместился в гостиной, но всегда был готов прийти на её зов. Однажды ночью, когда страх снова накатил, Ксюша тихо позвала своего наставника.
– Коля, снова эта темнота, — протянула она, когда мужчина зашёл в комнату.
– Теперь я вообще перестала видеть хоть что-то. Если раньше провалы были долгими, но временными, оставались хотя бы размытые силуэты, то теперь всё, только темнота. И я уверена, что она не отступит. Это навсегда. Прости, что я тебя в это втянула. Боже, зачем ты со мной возишься? Я же тебе совсем чужой человек, столько проблем доставляю. Ты же не обязан сидеть здесь со мной. Хватит. Я тебя отпускаю. Дальше как-нибудь сама.
Он сел на край кровати, взял её руку и прижал к своему лицу.
– Вот, — спокойно игнорируя начинающуюся истерику, ответил мужчина.
– Это лоб. Морщины чувствуешь? Говорят, от злости. А это нос с горбинкой. Сломан в драке ещё на втором курсе. Много лет прошло, а след остался навсегда. Это рот почти не улыбается. А это щетина колючая.
Ксюша водила пальцами по лицу Николая, как незрячий скульптор. Подушечками она ощущала рельеф и тепло, исходящее от кожи, дыхание, движение мышц. И вдруг она увидела. Увидела шрам над бровью, жёсткие складки губ, неожиданно мягкие мочки ушей, на одной был след заросшего прокола.
Ксения узнала Николая через кожу свою и его.
- Я страшный, — хрипло прошептал мужчина.
– Вовсе нет, — засмеялась Ксюша.
– Кто тебе такую глупость сказал?
– Зеркало, - усмехнулся он.
– Глупое у тебя зеркало. Ты настоящий. И я тебя сейчас вижу куда лучше, чем раньше.
С тех пор Ксюша стала видеть не глазами, а всем своим существом. Она прекрасно ориентировалась в пространстве, работала в мастерской Николая. С каждым днём связь между ними крепла, не самым лучшим образом относившиеся к женщинам Акимов чувствовал к Ксении странную тягу. Он становился мягче, даже начал улыбаться и смеяться.
Они проводили почти всё время вместе, чувствуя, как их души становятся родными. Зрение возвращалось, медленно, но возвращалось пятнами, бликами, тенями, будто проступала фотография под воздействием проявителя. И первое, что Ксюша увидела, когда пелена окончательно рассеялась, а произошло это спустя много времени после того ночного диалога, кожа с кожей были глаза Николая.
Голубые, усталые, а в них настоящий животный страх за неё саму. И именно в тот момент Ксения окончательно поняла, что больше никогда не будет так беспомощна, как в те дни, когда мужчина не отходил от неё ни на шаг.
Она была слепа, а он выполнял роль поводыря, проводника, наставника, охранника, а теперь зрение вернулось, но он никуда не делся. Беременность стала для них обоих чудом, на которое никто не смел и надеяться.
Для Ксюши исцелением от давно гнётущего её чувства неполноценности, наградой и даром, для Николая страшным и сладким исступлением он, уже отчаявшийся вновь почувствовать себя отцом После разрыва со взрослым сыном получил второй шанс. Но настоящее чудо ждало их после рождения Машеньки. Девочка появилась на свет с неистовым криком и цепкими, как у отца, пальчиками.
С Ксюшей произошла очередная метаморфоза. Если раньше её видение обострялось в полной слепоте, то теперь оно перешло в иное, почти мистическое качество женщина стала чувствовать свою дочь каждой клеточкой кожи. Она всегда знала, что беспокоит малышку, чего та хочет, болит ли у неё что-либо, голодна ли она, боится ли или радуется.
Причём узнавала Ксюшу всё ещё до того момента, как Машенька успевала подать знак голосом. Женщина могла спать глубоким сном, но тончайшие изменение в дыхании дочки, едва слышный звук сквозь две комнаты заставлял её вздрагивать и просыпаться за секунду до того, как Маша начинала плакать.
Ксения различала и эти оттенки плача. Мокро, скучно, болит животик, страшно. Николай только качал головой.
– Да у тебя, Ксюшка, не материнский инстинкт, а самый настоящий радар!
– Так и есть, — смущалась женщина. Однажды, когда Маше было около года, Ксения, работая в мастерской над эскизом саквояжа, вдруг резко вскинула голову.
продолжение