Долго ещё шумел народ в Иловке, обсуждая случившееся. У колодца, у плетня за околицей, в поле во время обеденного перерыва разговор был один: как они жили рядом с Зориным столько лет и не смогли разглядеть, что за человек он был на самом деле.
— Так ему и надо, душегубцу, — говорила у колодца Зинаида Анисимова своей соседке, Татьяне Волокушиной, — скольких людей погубил, и Евграфа убил, зверюга. А мы его ещё жалели, как же, без руки с войны вернулся, инвалид. Знала бы, какой он инвалид, ещё тогда собственными руками задушила.
— Да вроде не он Мироныча убил, — покачала головой Татьяна, — один из тех двоих, с которыми он полицайствовал.
— Он, — стояла на своём Зинаида, — не признался только, думал, удастся отвертеться, не расстреляют, да ничего у него не вышло.
— Детей жалко, — вздохнула Татьяна, — и Меланью. Они-то не виноваты в том, что батька злодеем оказался. А пришлось с насиженного места уехать. Скитаются, небось, по белу свету.
— А чего их жалеть, — не согласилась с нею Зинаида, — крапивное семя, не пропадут. И Меланья, тихоня эта, небось, знала всё и молчала, покрывала своего душегуба.
Татьяна покачала головой. Она знала Меланью с детства и не верила, что та могла быть сообщницей Зорина. Меланья всегда была кроткой, богобоязненной женщиной, которая жила ради детей и мужа. Но Зинаида была непреклонна.
— Небось, подсказал муженёк, где денежки за коров да телят припрятал, — продолжала Анисимова, — забрала их и дала дёру. Теперь живёт где-нибудь припеваючи и горя не знает.
Слухи о Меланье и Антипе распространялись по Иловке со скоростью лесного пожара. Каждый добавлял что-то своё, приукрашивал, додумывал. Антип выглядел в глазах односельчан кровавым упырём, а Меланья — его хитрой и коварной сообщницей. И никто не знал, что она, забрав детей, уехала далеко в Сибирь, поселилась там в глухой деревушке, где никто не знал её прошлого. Она сменила фамилию себе и детям, в колхозе бралась за самую грязную и тяжёлую работу, старалась забыть о том ужасе, который пережила в Иловке. А деньги и ценности, найденные в сарае, отнесла в церковь, оставила на окошке, пока никто не видел, и ушла. Она знала, что поступила правильно, спасая своих детей от позора и осуждения. И хотя ей было тяжело, она верила, что у её детей будет другая жизнь, чистая и светлая, не запятнанная прошлым их отца.
Время шло, и острота ощущений постепенно притуплялась. Антип и Меланья перестали быть главной темой для разговоров. Появились новые заботы, новые проблемы. Жизнь в Иловке возвращалась в привычное русло. Только вот дом Зориных стали обходить стороной. Он стоял заколоченный, словно памятник предательству. Никто не решался его занять. Старики стращали им детей, говоря, что там поселилась нечистая сила и что ночами там слышатся стоны и проклятия.
Наступил пятьдесят третий год, Ивану Миронову исполнилось восемнадцать лет. С этой весны он уже самостоятельно работал трактористом на тракторе. Кате и Натахе было по двенадцать. Теперь можно было не переживать за них, уходя в поле. Сестрёнки всю домашнюю работу делали сами. Дора только приглядывала да подсказывала.
— Мань, говорят, Верка твоя с Иваном Мироновы женихается? — спросила Зинаида Анисимова Марию Пештыну, когда они вышли из сельпо.
— Ни с кем она не женихается, — отвечала Мария, — не нужен ей этот Иван.
— Чего ты, Мань, — удивилась Зинаида, — парень-то хороший, работящий. Была бы у меня Шурка постарше, не раздумывая за него замуж отдала.
— Вот ты и отдавай свою Шурку, а моей Верке такой муж не нужен. У него двое сестёр на шее, за каким моей девке такой хомут? Расти их, да потом приданое к свадьбе готовь, на себя лишнюю копейку не потрать. Нет, нам такого счастья не надо. Найду я для неё жениха. И чтобы сам как картинка был, и родители хорошие, и дом — полная чаша.
— Гляди, поменьше зазнавайся, — усмехнулась Зинаида, — довыбираешься, потом локти кусать будешь. Останется Верка твоя в девках.
— Моя Верка, — Мария посмотрела на Анисимову с вызовом, — да у неё женихов этих как грязи, только ходи да ноги вытирай. Первая красавица на всю Иловку, да что там Иловку, на всю округу. Так что выйдет замуж, не переживай.
Они разошлись, каждая в свою сторону. Мария шла по улице и обдумывала разговор с Зинаидой. «Видать, опять провожал Верку этот Иван. Говорю ей говорю, чтобы и думать о нём не смела, а ей всё как о стенку горох. Надо как следует дурёхе своей мозги прочистить, чтобы даже и не думала в сторону Миронова смотреть. Кто, как не мать, знает, что лучше для её ребёнка».
Вечером, когда Верка вернулась с танцев, Мария усадила её за стол и начала издалека:
— Вер, дочка, ты у меня красавица, умница. Но вот что ты упрямишься, не слушаешь меня совсем. Неужели не понимаешь, что я тебе только добра желаю?
Вера молча смотрела на мать, ожидая продолжения. Она уже знала, к чему клонит Мария. Разговор об Иване Миронове стал в последнее время слишком частым в их доме.
— Ну что ты молчишь? — вспылила Мария. — Опять с этим Иваном якшалась? Сколько раз тебе говорить, не пара он тебе, ты у меня достойна лучшего. Посмотри на Сеню Кузнецова. Семья справная, дом крепкий, вот это жених!
Вера вздохнула и опустила глаза. Сеня Кузнецов ей был совершенно неинтересен. Он был скучным и заносчивым, а сердце её тянулось к Ивану, простому и искреннему парню, в глазах которого она видела доброту и нежность. Но спорить с матерью было бесполезно. Мария была непреклонна в своих убеждениях и не слушала никаких доводов. Ей оставалось только молча ждать и надеяться, что со временем мать переменит своё мнение, и они смогут с Ваней пожениться. А вскоре по селу прошел слух, что в Иловку из города едет племянник председателя. Закончил техникум, и теперь будет работать в колхозе агрономом. Геннадий, так звали парня, был статный, образованный, сразу приглянулся многим девушкам. А он сразу обратил внимание на Веру и стал оказывать ей знаки внимания. Видя, как председательский родственник кружит вокруг её дочери, Мария ухватилась за мысль женить его на ней. Ивану ухаживания агронома за его невестой оказались совсем не по душе. В клубе он, улучив момент отозвал его в сторону и предупредил:
— Слушай, отстань от Веры.
— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — заносчиво спросил Геннадий.
— Жених я ей, мы пожениться хотим.
— Жених, — Рохлин презрительно хмыкнул, — жених — не муж, погулял с девушкой, уступи место другому.
— Да ты что?! — Иван сжал кулаки. — Сейчас я тебе покажу, кто тут место уступит.
Геннадий не ожидал такой прыти от деревенского парня. Он привык, что перед ним все заискивают и уступают дорогу. Но Иван был не из робкого десятка. Завязалась драка. Ребят разняли, но обида осталась. Геннадий затаил злобу и решил во что бы то ни стало добиться Веры, чтобы унизить Ивана. Мария, видя, как настойчиво ухаживает за дочерью Геннадий, не упускала возможности подтолкнуть дочь в его объятия. Она расхваливала молодого агронома перед ней, говорила, какой он завидный жених. Вера огрызалась, но Мария не унималась. Ей казалось, что счастье дочери у неё в руках, и она не должна упустить такой шанс. Геннадий же, заметив поддержку Марии, совсем обнаглел. Стал являться к ним домой без приглашения, засиживался допоздна, рассказывая Вере о своих планах на будущее. Иван стерпеть такое не мог, и они снова подрались. Гладков, видя отвратительное поведение племянника, строго поговорил с ним:
— Я тебя, Генка, забрал сюда из города по просьбе сестры. Она меня слёзно умоляла пристроить тебя да уму-разуму научить, потому как ты там совсем от рук отбился. Я согласился, взял тебя, к делу определил, а ты что творишь? Что ни день, то драки затеваешь. Если по душе девка, так и скажи, ей. Но прежде поинтересуйся, нужен ли ты ей? А кулаками махать нечего.
Геннадий выслушал дядю, потупив взгляд. Он понимал, что перегнул палку, но отступать не собирался. Вера стала для него навязчивой идеей, символом победы над Иваном и всей этой деревенщиной. Он решил действовать напролом. В район на комсомольский слёт нужно было послать двух человек. Вот он и предложил парторгу Рябцеву отправить его с Верой.
— Хорошо, — согласился тот, — бери мой мотоцикл и поезжайте. Я Гладкова предупрежу, чтобы отпустил вас с работы.
Не хотела Вера ехать, душа у неё была не на месте. А Мария обрадовалась.
— Не вздумай отказываться, — сказала она, строго глядя на дочь, — тебе такое уважение оказывают, а она нос воротит.
Пришлось той согласиться. В назначенный день Геннадий приехал за Верой на мотоцикле. Мария напутствовала дочь, осыпая её советами, как себя вести. Вера молча кивала, стараясь поскорее закончить этот разговор. В райцентре они пробыли почти до вечера. Возвращались домой уже в сумерках. Возле Писаревой Пасеки, Геннадий остановил мотоцикл.
— Что-то случилось? — заволновалась Вера.
— Мотор перегрелся, подождём немного, пока остынет, и дальше поедем, — отвечал Рохлин, отходя в сторону от дороги. — Иди сюда, присядь, — он указал на поваленное дерево, — чего стоишь там.
Вера нехотя подошла к нему и села рядом.
Поначалу они просто разговаривали, потом Геннадий полез целоваться. Она попыталась оттолкнуть его, между ними завязалась борьба. Они упали в траву, он навалился на неё всем телом и задрал подол платья.
— Отпусти! — закричала Вера. — Я на помощь позову.
Тогда он зажал ей рукой рот, а дальше она ничего не помнила, в памяти осталась только боль и стыд.
— Ну вот, а ты боялась, — произнёс он с усмешкой, вставая и застёгивая брюки.
Вера лежала на траве, оглушенная случившимся. Слезы текли по её лицу, смешиваясь с пылью. Она чувствовала себя сломанной и уничтоженной. С трудом поднявшись на ноги, кое-как привела себя в порядок и молча села на мотоцикл позади Рохлина. Геннадий завел мотор, и они поехали в Иловку. Мать поджидала её у калитки.
— Ну что, как съездили? — тут же задала вопрос.
Вера хотела что-то ответить, но слёзы стали душить её, и она разрыдалась в голос. Увидев пятна на подоле платья, Мария всё поняла.
— Ах он, подлец, ну, подлец! — в негодовании воскликнула Пештына, — А потом вдруг умолкла.
«А может, и к лучшему, что так получилось, — промелькнуло в голове. Теперь точно женится, да и моя дурочка кочевряжиться не будет, пойдёт за него как миленькая».
— Не реви, — приказала она Вере, — завтра же пойду к Гладкову, пускай сватов засылает.