Костыль больно впивался в подмышку. Лена стояла в коридоре собственной квартиры — в одном сапоге, с загипсованной ногой, белая как мел — и смотрела в спину мужа, который натягивал куртку.
— Я, пожалуй, пойду прогуляюсь, мне нужно развеяться, — бросил Геннадий, не оборачиваясь. — Вид твоих костылей вгоняет меня в тоску. А то сейчас мигрень накроет от этого стресса.
Дверь хлопнула. Лена осталась одна. Слёзы, которые она сдерживала в травмпункте, хлынули рекой. Не от боли в ноге. От боли где-то глубже, под рёбрами.
А ведь ещё утром всё было как обычно...
Утро началось с тихого скрежета у двери. Звук был неуверенный, будто мышь просилась в нору, но Геннадий, лежащий на диване в позе мыслителя, поморщился. Сбивали. Сбивали тонкую настройку его душевных струн.
Он приоткрыл один глаз. В прихожей, стараясь не греметь ключами, топталась Лена.
— Геночка, ты спишь? — шёпотом спросила она, протискиваясь в узкий коридор с двумя огромными пакетами. Пакеты предательски шуршали, как осенняя листва под сапогом солдата. — Я тихонечко.
Геннадий тяжело вздохнул, перевернулся на спину и уставился в потолок, где уже второй год желтело пятно от протечки соседей сверху.
— Теперь уже не сплю, — глухо ответил он, и в его голосе звучала безмерная усталость от мира. — Только-только поймал нужную волну для третьей главы, и тут этот грохот. Ты словно танковый батальон вводишь в квартиру, Лена.
Лена виновато вжала голову в плечи. Ей было пятьдесят два, она работала главным бухгалтером в небольшой фирме, а по вечерам подрабатывала на аутсорсе для двух ИП, чтобы оплачивать этот самый диван, «творческий поиск» мужа и помогать сыну с ипотекой за его студию.
— Прости, родной. В «Пятёрочке» акция была на гречку и курицу, я решила взять побольше, — она потащила пакеты на кухню. — Сейчас ужин приготовлю. Ты ел что-нибудь?
— Ел... — передразнил Геннадий, поднимаясь и садясь на краю дивана. Его лицо выражало страдание. — Я не могу думать о еде, когда у меня внутри выжженная пустыня. Депрессия, Лена, это не насморк. Это когда душа болит, а ты мне про курицу.
Геннадий не работал три года. Сначала это называлось «поиском себя после несправедливого сокращения», потом «разработкой стартапа», а последние полгода диагноз трансформировался в «глубокое эмоциональное выгорание». Врачи в поликлинике, правда, ничего кроме остеохондроза не находили, но Геннадий знал лучше. Он читал форумы.
Лена на кухне уже гремела кастрюлями. Геннадий пошаркал туда, держась за поясницу.
— Ты таблетки мои купила? Те, что для улучшения когнитивных функций? — спросил он, садясь за стол и наблюдая, как жена режет лук.
— Гена... — Лена замерла с ножом. — Они стоят три тысячи. Я коммуналку оплатила и кредит за твой ноутбук. Денег до аванса почти не осталось. Может, глицин?
Геннадий закрыл глаза и начал массировать виски.
— Глицин... Ты бы ещё подорожник мне ко лбу приложила. Я чувствую, как нейроны отмирают без нормальной подпитки. Ты просто не понимаешь, каково это — ощущать, как твой потенциал утекает в песок из-за банального отсутствия витаминов. Это больно, Лена. Равнодушие убивает быстрее пули.
Лена шмыгнула носом, отвернулась к плите. Ей стало стыдно. Муж страдает, пишет книгу (или статью, она уже запуталась), а она экономит на лекарствах.
— Я займу у Ивановых, — тихо сказала она. — Завтра куплю.
— И за интернет заплати, — напомнил Геннадий, повеселев. — А то скорость упала, я не могу материалы для исследования скачивать. Всё зависает. Это меня выводит из себя, а раздражение — триггер для криза.
Февраль в этом году выдался злой, колючий. Приближался «мужской праздник». Лена ломала голову. С одной стороны, какой из Гены защитник, если он от звонка в дверь вздрагивает — боится, что коллекторы (хотя кредиты платила она). С другой — традиция. Да и обидится, если без подарка. В прошлом году она подарила ему носки и пену для бритья, так он неделю разговаривал сквозь зубы — мол, это «унижение его мужского достоинства и намёк на примитивность».
«Может, кресло ему компьютерное? — думала Лена, перебегая скользкую дорогу к офису. — Жалуется, что спина затекает. В рассрочку, конечно...»
Мысли о кресле прервал резкий хруст. Нога поехала на ледяном наросте, припорошенном снежком, и мир перевернулся. Боль, острая и горячая, пронзила лодыжку, вышибая слёзы.
— Ох, мамочки... — простонала Лена, пытаясь встать, но нога отозвалась такой вспышкой, что в глазах потемнело.
Прохожие помогли, вызвали такси. В травмпункте молодой усталый врач, глядя на снимок, покачал головой:
— Ну что, голубушка, перелом лодыжки со смещением. Гипс, покой, ногу вверх. Месяц минимум. Больничный лист оформим.
Домой она ехала в ужасе. Не от боли, а от мысли: «Как же Гена? Кто будет готовить? А подработка?»
Дверь открыла своим ключом, прыгая на одной ноге и опираясь на купленные в аптеке костыли. Грохот стоял страшный.
Геннадий выплыл из комнаты, недовольно щурясь от света. Увидел жену, белую как мел, с загипсованной ногой и костылями.
— Это что? — спросил он, отступая.
— Сломала, Гена. Упала, — Лена попыталась улыбнуться, чтобы не пугать его. — Представляешь, на ровном месте.
Геннадий не бросился помогать. Он отступил ещё на шаг назад, словно она была заразна.
— Ну вот, — сказал он с непередаваемой тоской. — Как не вовремя, Лена. У меня как раз пошёл творческий прорыв, я чувствовал, что вот-вот нащупаю суть. А теперь что? Ты будешь тут цокать этими палками с утра до ночи? Цок-цок, цок-цок... Это же пытка звуком.
Лена застыла. Костыль больно впивался в подмышку.
— Гена, мне больно. Помоги сапог со здоровой ноги снять.
— Я не могу смотреть на физические увечья, меня мутить начинает, — отмахнулся он, направляясь в прихожую. — У меня тонкая душевная организация, ты же знаешь...
Три дня Лена наблюдала. Это был интересный эксперимент — как в передаче «В мире животных».
Геннадий вёл себя так, будто гипс был у него, а не у неё.
— Лен, там чайник вскипел? — кричал он из комнаты.
— Гена, я не могу прыгать, мне врач сказал лежать! — отзывалась она.
— Ну ты же всё равно в туалет ходишь, могла бы по пути и на кнопку нажать. Трудно, что ли? Тебе вообще полезно двигаться, кровь разгонять.
На третий день он заявил:
— Слушай, в холодильнике пусто. Сыр закончился, колбасы нет. Ты вообще собираешься доставку заказывать? Или мне голодной смертью умирать, пока ты там отлёживаешься?
— Отлёживаюсь? — переспросила Лена. Голос её был странно спокойным.
— Ну, не отлёживаешься, но преувеличиваешь. Люди и без ног живут, паралимпийцы вон рекорды ставят. А ты разлеглась. Я, между прочим, тоже страдаю. У меня от твоего лежания аппетит пропал, ем через силу, а еды нет. Парадокс.
В этот момент в голове у Лены что-то щёлкнуло. Громко так, отчётливо. Будто последний пазл встал на место, и картинка сложилась. И на этой картинке был не «тонко чувствующий творец», а обыкновенный, откормленный, бессовестный паразит. Присосавшийся клещ.
Лена взяла телефон.
— Алло, Марина Сергеевна? Это Лена. Я на больничном, месяц минимум. Перелом со смещением. Да, документы передам. Нет, удалённо пока не смогу — мне полный покой прописали.
Потом она открыла приложение банка. Заблокировала основную карту, к которой был привязан телефон мужа. Перевела все остатки на накопительный счёт, который открыла пять минут назад.
На карте «До востребования» осталось сто пятьдесят рублей.
Вечером Геннадий пришёл с «прогулки» (он теперь часто гулял, чтобы не слышать стука костылей) и с порога заявил:
— Заказал пиццу, сейчас привезут. Оплата картой курьеру, приготовь там.
— Денег нет, — сказала Лена, не отрываясь от книги.
— В смысле? — Геннадий застыл в дверях.
— В прямом. Форс-мажор, Гена. Я на больничном, платят копейки. Подработку пришлось отложить. Автоплатежи по кредитам списали всё подчистую. На карте полторы сотни.
— Ты шутишь? — его голос дрогнул. — А как же мои таблетки? А интернет? А еда?
— В шкафу есть гречка. И полпачки макарон. Вода в кране. Масло растительное, кажется, было.
— Гречка? — Геннадий побледнел. — Ты же знаешь, у меня от углеводов тяжесть. Мне нужен белок! Рыба, творог!
— Ну, извини. Добытчик в семье вышел из строя. Теперь твоя очередь.
Геннадий посмотрел на неё как на сумасшедшую.
— Ты предлагаешь мне... работать? В моём состоянии? Ты хочешь моей смерти? У меня депрессия! Я нетрудоспособен!
— Тогда лечебное голодание, — Лена пожала плечами. — Говорят, очень просветляет. Как раз для твоей книги полезно. Будешь как Достоевский — через страдание к истине.
Первый день прошёл под знаком бунта. Геннадий демонстративно лежал лицом к стене, отказываясь от «пустой» гречки.
— Я объявляю голодовку протеста против экономического насилия в семье! — заявил он. — Ты пожалеешь, когда меня увезут с истощением.
Лена спокойно грызла яблоко (припрятанное в тумбочке) и читала детектив. Ей было удивительно легко. Нога почти не болела.
На второй день отключился интернет. Лена, улучив момент, выдернула роутер из розетки и спрятала шнур, сказав, что провайдер заблокировал за неуплату.
Без онлайн-танков и форумов Геннадий начал метаться по квартире.
— Лен, дай хоть на сигареты... тьфу, на стики. Невыносимо без дела сидеть.
— Нету, Гена. Ни копейки. Можешь сдать бутылки, на балконе есть немного.
Геннадий посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты стала жёсткой. Ты изменилась. Я тебя не узнаю. Где та добрая, понимающая женщина, которую я любил?
— Она надорвалась, — отрезала Лена. — Съешь гречки, полегчает.
К вечеру второго дня он съел кастрюлю пустой гречки. С жадностью. Даже тарелку облизал.
На третий день случилось чудо. Утром Геннадий долго стоял у зеркала, рассматривая своё лицо. Щетина, круги под глазами.
— Я выгляжу ужасно, — констатировал он.
— Зато глаза голодные, живые, — подбодрила Лена.
В обед он начал кому-то звонить. Шёпотом, запершись в туалете. Лена слышала только обрывки: «Да, да, срочно... Любая... Хоть вагоны... Да ладно, справлюсь... Есть хочу...»
Через час он вышел, одетый в старые джинсы и свитер, который не надевал лет пять.
— Я отлучусь, — буркнул он, не глядя ей в глаза. — Там у Серёги на складе... помощь нужна. Короба потаскать. Обещал наличкой сразу.
— А как же депрессия? — невинно поинтересовалась Лена. — А выгорание? А тонкая душевная организация?
— Отстань, — огрызнулся он. — Куплю себе нормальной еды, раз жена решила меня уморить.
Дверь хлопнула. Лена отложила книгу. Встала, опираясь на костыли. Прошлась по квартире. Воздух стал чище.
Она достала смартфон, включила мобильный интернет (который у неё, разумеется, был) и открыла сайт «Госуслуги». Раздел «Расторжение брака».
Геннадий вернулся поздно вечером. Уставший, в пыли, но с пакетом. Пахло колбасой и свежим хлебом. В глазах горел какой-то первобытный огонь.
— Вот! — он выложил на стол краковскую колбасу, батон, пачку масла и банку пива. — Заработал! Две тысячи за смену! Спина, конечно, отваливается, но...
Он отломил кусок хлеба, положил сверху толстый ломоть колбасы и зажмурился от удовольствия.
— Видишь, Лена? Я мужик. Я смог. Кризис отступил перед лицом реальной угрозы.
Лена смотрела на него с улыбкой. Спокойной, ласковой улыбкой, от которой у Геннадия почему-то холодок пробежал по спине.
— Молодец, Гена. Я знала, что трудотерапия творит чудеса. Ты выздоровел.
— Ну, не совсем, — он поспешно отхлебнул пива. — Это разовая акция. Завтра я буду отдыхать, восстанавливаться...
— Нет, Гена. Завтра ты будешь собирать вещи.
Он поперхнулся.
— В смысле?
— В прямом. Я подала на развод. Квартира моя, досталась от мамы до нашего брака, ты здесь только зарегистрирован. Выписать тебя — дело времени. У тебя теперь есть работа, с голоду не умрёшь. Снимешь комнату.
— Ты... ты из-за сломанной ноги меня выгоняешь? — он выпучил глаза. — Из-за того, что я три дня был в растерянности? Это предательство! Я тебя в трудную минуту не бросил!
— Ты меня бросил, Гена, ровно в ту минуту, когда сказал, что стук моих костылей мешает тебе жить.
— Это был аффект! Стресс!
— Нет, милый. Это была правда. Ешь колбасу, Гена. Набирайся сил. Чемодан я тебе с антресолей достану, он там пыльный немного, но тебе не привыкать.
Геннадий сидел, сжимая в руке кусок колбасы. Он смотрел на жену и впервые за много лет видел её по-настоящему. И в её глазах не было ни жалости, ни любви, ни желания «понять и простить». Там был только холодный расчёт главного бухгалтера, закрывающего убыточное предприятие.
— Ну и глупо, — сказал он, но как-то неуверенно. — Кому ты нужна, больная, немолодая?
— Себе, — ответила Лена. — Я нужна себе. И поверь, это самая выгодная инвестиция за последние двадцать лет.
Она развернулась, звонко цокая костылями по ламинату, и пошла в спальню. Звук костылей больше никого не раздражал. Он звучал как победный марш.
На столе сиротливо лежала колбаса, и Геннадий понимал, что она — последнее вкусное, что он ест в этом доме. Впереди была новая жизнь. Трудовая.
На работу через месяц Лена вернулась под аплодисменты коллег. Гипс сняли, она ходила с тростью, но выглядела так, будто приехала с курорта. Помолодела, глаза блестят, новая стрижка.
— Ленка, ты влюбилась, что ли? — подмигнула кадровик. — Сияешь вся.
— Ага, — кивнула Лена, раскладывая документы. — Влюбилась. В свободу. Девочки, вы не представляете, сколько денег остаётся, когда не нужно содержать «творческую интеллигенцию» и покупать препараты для улучшения ауры! Я себе путёвку в санаторий купила. В Кисловодск. Буду нарзан пить и на горы смотреть.
— А муж-то как? — спросила секретарь, которая вечно жаловалась на своего благоверного.
— А муж... — Лена хитро прищурилась. — Муж исцелился. Встретила его вчера у магазина. Работает грузчиком, похудел, подтянулся. Говорит, депрессия прошла, как рукой сняло. Так что, девочки, если у кого дома «умирающий лебедь» на диване обитает — рецепт проверенный. Блокировка карт, пустой холодильник и здоровая доля прагматизма. Работает лучше любого психотерапевта!
В кабинете раздался смех. А Лена подумала, что двадцать третье февраля в этом году она праздновать не станет. Зато Восьмое марта отметит с размахом. С шампанским, красной икрой и, главное, в тишине. Без нытья.
Потому что самый лучший подарок — это не цветы и не духи. Это когда ты точно знаешь, что больше никто не сидит у тебя на шее.