— Вернись, я тебе всё прощу! — хриплый, надрывный крик в трубку домашнего телефона. Мобильных тогда и в помине не было. Это был глас вопиющего в пустыне. На том конце провода — молчание, а потом аккуратные гудки. Высокий, спокойный интеллигент, её муж, не думал уезжать с Урала.
А начиналось всё с мечты. С мечты Светланы, нашей коллеги. Женщина за сорок, чернявая, с горящими глазами, в движениях — как ртуть. Шептались, что у неё в предках и цыгане, и евреи. Дело, впрочем, не в крови, а в характере — склочном, цепком, мстительном. Она любила прихвастнуть, свысока оглядывая наш скромный быт:
— У меня пятилетняя дочь не сядет обедать без белой скатерти! Не то что у вас, милочки. У нас — культура!
Мечта же была о домике на юге Украины, в курортной зоне. Страна-то была одна — СССР, и квартиры все были государственными. Свою же «двушку» с высокими потолками (строили, говорят, пленные немцы) Светлана выпускать из рук не хотела. Так родилась афера, стройная, как партитура.
— Ты останешься тут, — объясняла она мужу, чертя в воздухе пальцем невидимые схемы. — Формально разведёмся. Женишься на этой Машке, одинокой, я её нашла. Она прописывается. Потом — тихо разводитесь, ты выписываешься и — айда ко мне, с деньгами! Она квартиру выкупит!
— А сумма? — покорно спросил муж.
— Это уж моя головная боль. Ты только не спутайся там с этой тихушницей. Помни, всё это — игра.
«Гладко было на бумаге...» Светлана, сбежав на юг, вкалывала на земле, как каторжная. Выращивала клубнику — самую трудоёмкую ягоду — и таскала её на рынок. Белые скатерти пылились в сундуке. Когда к ней заглянула подруга с Урала, Роза Ефимовна, она застала жалкую картину: грязная дочка, сама Светлана на кровати с почерневшими пятками, в доме — запустение.
— Где ж твой-то? Деньги? — спросила Роза.
— Молчит паршивый пёс! — выдохнула Светлана. — Пишет, что оформление бумаг затягиваются...
А бумаги «затягивались» потому, что в уральской квартире жизнь текла тихо и прекрасно. Бывший муж, Николай, и новая, «временная» жена Маша обнаружили, что говорят на одном языке — и в прямом, и в переносном смысле. Она была умна, глубока, с типично славянской, мягкой красотой. После вечных истерик Светланы это была благодать.
— Вы ведь знаете, это всего лишь договорённость, — однажды осторожно сказала Маша.
— Знаю, — кивнул Николай, но в его «знаю» уже звучала странная грусть.
Когда до Светланы дошло, что муж не просто задержался, а «спутался», она рванула на Урал, как ураган. Влетела в квартиру, сметая всё на пути.
— Ах ты, мокрая курица! Тихушница подзаборная! — её хриплый крик заглушал любой возможный ответ. — Мой муж тебе достанется только через мой труп! Николай, чемодан! Немедленно!
Она пинала пустой чемодан, швыряя в него его рубашки и носки. Николай стоял у окна, молчаливый и высокий, и смотрел на неё, как на разбушевавшуюся стихию. Смотрел — и покорился. Его вырвали с корнем, как тот самый помидорный куст в её теплице, и увезли на Юг.
А Маше... Маше досталась квартира. Даром. О каких деньгах могла идти речь? А через полгода в этой квартире запищал наследник — Маша была ещё молода. Николай, получая скупые письма с Урала, молчал и курил на крыльце своего украинского «рая».
Время, которое должно было лечить, для Светланы лишь копило горечь. Николай прожил с ней на Украине ещё десять лет. Тихий, послушный, ко всему равнодушный. Он смотрел на засаженную клубникой землю и видел не богатство, а каторгу. А письма от Маши (они тайно переписывались) были полны другим: сын пошёл в школу, нарисовал отца, получил пятерку по литературе...
Когда Союз рухнул, рухнула и последняя преграда. Однажды, вернувшись с базара, Светлана нашла на кухонном столе записку: «Прости. Мне нужно к сыну. Он растёт без отца. Николай».
Она не кричала. Кричать было уже не на кого. Она села за стол, на котором не было белой скатерти, и смотрела в окно, пока не стемнело.
Дочь, Арина, характером удалась в мать — такая же резкая, целеустремлённая, не терпящая возражений. В восемнадцать она, как только глотнула воздуха свободы, вышла замуж и укатила с мужем на Урал, в тот самый Алапаевск.
— Ты с ума сошла! В эту глухомань! — вопила Светлана в телефон.
— Мама, я хочу жить своей жизнью. Не твоей, — холодно парировала дочь. И связь постепенно сошла на нет.
Наше время.
Светлана осталась одна в своей украинской хате, которая уже не была курортным раем. Сад зарос, теплица прохудилась. Белые скатерти, некогда символ превосходства, пожелтели и истлели в комоде.
Иногда она включает компьютер, который ей помог установить сосед, и через социальные сети смотрит чужие жизни. Аккаунт Маши закрыт. Но сын Николая... Он выложил семейное фото: Николай, постаревший, умиротворённый, с сединой у висков; Маша, её глаза всё так же светятся спокойным умом; и он сам, молодой человек, так похожий на отца в молодости. Подпись: «С днём рождения, пап! Самый лучший отец на свете».
Она щелкает мышкой, чтобы закрыть страницу, но рука дрожит. В тишине дома слышен только гул холодильника. Она подходит к зеркалу и видит там старую, измождённую женщину с глазами, в которых погасли все цыганские и еврейские огни. Осталась только пустота да осадок от невыплаканных слёз, которые она всегда считала признаком слабости.
А на Урале, в уютной квартире с высокими потолками, построенной ещё пленными немцами, накрывают на стол. Сын помогает матери. И стелют на стол, впитывая свет лампы и смех, чистую, свежую, белую скатерть.
***