Считается, что ребёнок после сорока молодит женщину. Наталья думала иначе: это вопрос выносливости. Забеременеть, выносить, родить — на это нужны силы. А сил у неё, белокурой и стройной сорокачетырёхлетней женщины, было предостаточно.
Отдых в Сочи муж, Дмитрий, одобрил и финансировал, выдав пятьдесят тысяч. «Отрывайся, — сказал, — ты замоталась с Варькой в Питер». Дочь Наташи от первого брака ( хотя брака никакого не было-мать принесла её в девках), устраивали в театральный, нервы и деньги текли рекой. Хорошо, что Дмитрий, солидный, темноволосый бизнесмен, взявший её когда-то с шестилетней дочкой на руках, скупердяем не был. Все хлопоты взял на себя.
В Сочи, куда она с сыном-подростком доехала с попутчиком, Наталья поселилась в частном секторе. И заметила пристальный взгляд другого постояльца — Владимира из Подмосковья. Он был совсем не в её привычном типаже: щетина в два дня, дерзкие серые глаза, закатанные рукава на сильных руках. «Красивый, собака», — сжалось что-то внутри у Натальи.
Южные ночи, прогулки под пальмами сделали своё дело. Наталья и не думала предохраняться — ей нравилась острота «настоящих» ощущений. Вернувшись на Урал, она объявила мужу о беременности твёрдо и безапелляционно.
«Я рожаю, Дима. Хочу снова чувствовать на руках младенца, прижимать его к груди».
Дмитрий мрачнел. «Куда нам под старость лет ребёнок? Его вырастить, выучить нужно! И болезнь моя… как бы не передалась». Болезнь его была мучительной: незаживающие нарывы ниже спины, которые не поддавались лечению. Однако годом ранее эта болезнь не помешала ему привести в дом молодую татарку, заявив о праве на четырёх жён. Ту, правда, после скандала «как ветром сдуло». Может, и впрямь Наталья «мстила» в тёмных сочинских ночах?
Дмитрий смирился. Родилась девочка, беленькая, хорошенькая. В два года, сидя на руках у «папы» в магазине, она звонко кричала на весь зал: «Это мой папа!» Дмитрий умилённо улыбался.
Подозрения у свекра и свекрови появились исподволь. К четырём годам девочка не обнаружила ни капли сходства ни с Димой, ни с его сыном-подростком. Во время визита внучки свекровь, причесывая её, «нечаянно» вырвала с корнями прядь волос.
Гром грянул, когда пришли результаты теста. Родство исключено.
В квартиру, записанную на свекра, ворвался разъярённый старик: «Убирайся, поганая тварь, со своим приплодом! Чтобы духу твоего здесь не было! Ничего тебе здесь не светит!»
Дмитрий, бледный, молча собрал вещи и ушёл к родителям. Потом был суд, постановление о выселении. Наталья боролась ещё полгода, живя без света в некогда шикарной трёхкомнатной квартире с двумя санузлами. Жалко было терять эти 72 метра благополучия.
Но в итоге они ушли. В съёмные «клоповники». Сбережения от продажи когда-то подаренной матерью квартиры таяли быстро. И началась другая, тёмная полоса жизни.
***
Жалко в этой истории было только маленькую девочку, Лизу. Она не понимала слов «тест ДНК» или «суд», но остро чувствовала, когда мимо неё, будто мимо пустого места, проходит тот, кого она звала папой. Его взгляд скользил по ней, не задерживаясь, будто стирая её из реальности.
Наталья, её мать Анна Сергеевна и двое детей начали скитаться. Первая съёмная квартира была старой, но ещё сносной. Потом — хуже: меньше, темнее, сырее. Анна Сергеевна, некогда бойкая женщина, сжималась, будто стараясь занять меньше места. Её мир, и так сузившийся после смерти мужа и продажи её гнезда, теперь трещал по швам от постоянных переездов.
«Мама, куда ты убрала шторы?» — «Мама, ты видела мою синюю кофту?» Вопросы Натальи стали встречаться пустым, потерянным взглядом. Анна Сергеевна могла часами сидеть на стуле у окна, глядя в одну точку, или вдруг начинала судорожно перебирать вещи в уже собранной сумке, повторяя: «Надо быть готовой. Нас выгонят. Надо быть готовой».
Однажды Наталья, вернувшись с двух работ (приходилось крутиться), застала дома странную тишину. В прихожей, на чемодане и свёртках, сидела Анна Сергеевна. Она была одета в пальто и сапоги, хотя на улице стоял август. На коленях лежала её потрёпанная сумочка, руки крепко сжимали ручки пакетов. Её лицо было неподвижным и безмятежным, взгляд направлен куда-то в пространство за дверью.
«Мама? Что случилось? Мы же никуда не переезжаем. Договор до зимы».
Анна Сергеевна медленно повернула к дочери голову. В её глазах мелькнула искорка узнавания, тут же погасшая.
«Как не переезжаем? — тихо, но очень чётко сказала она. — Свекор придёт. Он сказал — освободить. Чтобы духу нашего не было. Я готова. Не задержимся».
И она снова уставилась в дверь, в ожидании того, кто когда-то выгнал их из большой квартиры. Стресс и бесконечная неустроенность сделали своё дело — в сознании матери начали рушиться плотины, отделявшие прошлое от настоящего. Они уже жили не просто в бедности. Они жили в ожидании нового изгнания, которое для Анны Сергеевны стало постоянным, единственно возможным состоянием мира.
***