Телефон молчал третий день.
Антонина Павловна сидела на кухне, и чёрный экран отражал её собственное лицо — немного одутловатое, с поджатыми губами и сеткой морщин, которые за последний год стали глубже, будто кто-то прорезал их ножом по сырой глине.
— Ну и ладно, — сказала она вслух чайнику. — У всех дела. У всех работа.
Чайник не возражал. Он вообще был самым понимающим существом в этой квартире. Свистел, когда закипал, и молчал, когда его не спрашивали. Не то что невестка Ирочка. Та молчать не умела, а если и замолкала, то так, что хотелось надеть каску.
На календаре краснела дата — двадцать третье февраля. Праздник, вроде как. Мужской день. Антонина Павловна с утра сходила в магазин, купила хорошей колбасы, банку шпрот — тех самых, с золотистой рыбкой на этикетке, — и бутылку коньяка. Не себе, конечно. Сыну Витеньке. И внуку Денису. Ждала.
Витя позвонил в обед.
— Мам, привет. С праздником тебя… ой, тьфу, это ж мужской. Короче, мы не приедем сегодня. У Иры голова болит, Денис на тренировке, а я машину в сервис гоню. Там что-то стучит, страшно ехать. Ты там как? Нормально? Ну и славно. Давай, на связи.
Гудки отбивали ритм её глупости. «На связи». Связь — это когда провода соединены. А тут — обрыв.
Антонина Павловна убрала коньяк в шкаф. Колбасу порезала, съела два куска без хлеба. Вкусно, но поперёк горла встаёт.
В дверь позвонили. Сердце дёрнулось — может, передумали? Может, совесть проснулась? Или машина починилась чудесным образом?
На пороге стоял не Витя. И не Денис. Там стоял Равиль. Тот самый, из шестьдесят восьмой квартиры, которую месяц назад сдали. Смуглый, щуплый, в какой-то нелепой куртке с чужого плеча. Глаза чёрные, как маслины, и смотрят виновато.
— Извините, пожалуйста, — сказал он тихо, комкая в руках шапку. — У вас соли не будет? Магазин закрыт внизу, учёт там, а я суп варил…
Антонина Павловна хотела захлопнуть дверь. Ходят тут всякие. Ирка говорила: «Мама, никому не открывайте, сейчас время такое, ударят и пенсию заберут». Но Равиль смотрел так жалобно, и пахло от него не опасностью, а какой-то детской беспомощностью и жареным луком.
— Заходи в коридор, не стой на сквозняке, — буркнула она. — Сейчас отсыплю. Банку неси.
Пока насыпала соль в его кружку, спросила, просто чтобы тишину нарушить:
— Суп-то какой?
— Харчо, — улыбнулся Равиль. Зубы у него были белые-белые. — Только я перец забыл купить. Острый люблю.
— Харчо без перца — только продукты переводить, — авторитетно заявила Антонина Павловна. — Погоди.
Она полезла в шкафчик, достала сушёный стручок, который висел там ещё с осени.
— На. Бросишь в конце, а то есть невозможно будет.
— Спасибо, бабушка! — обрадовался парень.
— Какая я тебе бабушка? — фыркнула она, но не зло. — Антонина Павловна.
— Равиль, — он поклонился, чуть прижав руку к груди. — С праздником ваших мужчин.
Антонина Павловна криво усмехнулась.
— Нет у меня мужчин, Равиль. Кончились. Один в земле, двое в делах. Иди уже, суп сгорит.
Март начался с капели и грязи. Снег, почерневший и уставший, сползал с крыш, как старая шкура. Антонина Павловна готовилась к Восьмому марта. Не то чтобы ждала чуда, но надежда — штука живучая, её дихлофосом не вытравишь.
Позвонила Ира.
— Антонина Павловна, мы тут подумали, чего вам эти цветы вениками таскать? Они вянут через два дня. Мы вам на карту переведём три тысячи, купите себе что нужно. Может, лекарства или там… халат. Ладно? А приехать не сможем, мы на турбазу едем с друзьями, давно планировали. Сами понимаете, нам тоже отдых нужен.
— Понимаю, — сказала Антонина Павловна. — Конечно, Ирочка. Отдыхайте. Вам нужнее.
Положила трубку и посмотрела на свои руки. Суставы распухли, пальцы не гнулись. Лекарства. Халат. Три тысячи. Цена материнской любви в базарный день.
Вечером она вышла выносить мусор. Пакет был лёгкий, но ноги шли тяжело. У подъезда курил Равиль. Увидел её, бросил сигарету, подбежал.
— Давайте помогу, Антонина Павловна! Скользко же!
— Да я сама… — начала было она, но он уже подхватил пакет.
— Нельзя самой. Вы женщина, вам отдыхать надо.
Вернулся быстро. В руках держал тюльпан. Один. Красный, с плотно сжатым бутоном, ещё хранящим холод цветочного ларька.
— Это вам. С наступающим. Маме моей звонил, поздравил, и вас хочу поздравить. Вы похожи. Она тоже строгая, но добрая.
Антонина Павловна взяла цветок. Стебель был холодный и твёрдый. В горле встал ком, колючий, как тот перец для харчо.
— Спасибо, — сипло сказала она. — Зайдёшь? У меня пирог есть. С капустой. Витя не приехал, куда мне его одной…
Равиль зашёл.
Пили чай из парадных чашек с золотой каймой. Равиль ел пирог так, что за ушами трещало, и нахваливал. Не из вежливости — видно было, что голодный. Рассказывал про свою деревню, про братьев, про то, как в Москве на стройке работал, а теперь вот курьером устроился, чтобы спину поберечь. Антонина Павловна слушала. И вдруг поймала себя на том, что ей интересно. Не просто «шум в ушах», а живой человек сидит.
— А у тебя невеста есть? — спросила она.
— Нет пока, — смутился Равиль. — Сначала заработать надо. Дом построить. Кто за бедного пойдёт?
— Умная пойдёт, — сказала Антонина Павловна. — А глупая тебе и не нужна.
К лету двор начал шептаться.
— Видали? Тонька-то из пятнадцатой совсем из ума выжила. Этого приезжего к себе водит, кормит.
— Ой, оберёт он её! Подсыпет чего в чай, квартиру перепишет и поминай как звали!
— Надо сыну её сказать. Пусть меры примет.
Витя примчался через неделю после очередного доноса соседки с первого этажа, Клавдии Семёновны, которая всегда всё знала лучше всех, даже если её не спрашивали.
Влетел в квартиру, даже разуваться не стал.
— Мама! Ты что творишь?!
Антонина Павловна сидела в кресле, вязала носок. Спокойно посмотрела на грязные следы от ботинок сына на ковре.
— Здравствуй, Витя. И тебе добрый день. Разуйся, я только помыла.
— Какое «помыла»?! Мне сказали, у тебя тут мигрант живёт! Ты в своём уме? Это же криминал! Тебя по телевизору покажут в «Криминальной хронике»!
— Не живёт, а заходит чай пить, — Антонина Павловна отложила спицы. — И помогает. Кран вот починил в ванной. Ты обещал полгода назад, помнишь?
— Я занят! Я работаю! — заорал Витя. — У меня бизнес, семья, кредиты! Я не могу бегать к тебе каждый раз, когда кран капает! Для этого сантехники есть!
— Сантехник просит тысячу за вызов. А у меня пенсия не резиновая.
— Я бы дал денег!
— Дал бы. Если бы я три дня звонила и унижалась. А Равиль сам увидел, что я вёдра таскаю, и сделал. Бесплатно.
— Бесплатно?! — Витя истерически хохотнул. — Мама, ты как маленькая! Бесплатный сыр только в мышеловке! Он втирается в доверие! Он наводчик! Завтра вынесут всё, и тебя заодно!
Он прошёлся по комнатам, заглядывая в шкафы, будто искал там спрятанную банду.
— Короче так. Чтобы ноги его здесь не было. Узнаю — полицию вызову. И тебя… я тебя в пансионат оформлю. Там присмотр, медицина. Раз ты сама уже не соображаешь, что творишь.
Антонина Павловна побледнела. Пансионат. Дом престарелых. С глаз долой.
— Вон отсюда, — сказала она тихо.
— Что?
— Вон пошёл. Ботинки свои забери и грязь за собой вытри.
Витя ушёл, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Антонина Павловна долго сидела в тишине. Потом встала, взяла листок бумаги и ручку. Села за стол.
Вечером пришёл Равиль. Принёс пакет молока и пряники.
— Антонина Павловна, я слышал, кричали у вас. Всё в порядке?
Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.
— Равиль, сядь. Разговор есть. Деловое предложение.
Парень сел на край табурета, напрягся.
— Ты парень хороший, но я тебе никто. И ты мне никто. Это неправильно.
— Я не буду больше приходить, если сын ругается, — быстро сказал он. — Я не хочу проблем.
— Молчи. Слушай. Сын ругается, потому что думает, что ты меня бесплатно обманываешь. А я хочу, чтобы ты меня платно радовал. Честная сделка.
Она придвинула к нему листок.
— Вот мои условия. Я плачу тебе пятнадцать тысяч в месяц. Официально, можем договор составить, как будто ты помощник по хозяйству. Но работа у тебя будет другая.
— Какая? — Равиль вытаращил глаза.
— Ты будешь приходить каждый вечер. С семи до девяти. Мы будем пить чай. Ты будешь слушать мои истории. Про молодость, про завод, про то, как я с мужем на юг ездила. Будешь кивать, задавать вопросы. Смеяться, где смешно. Жалеть, где грустно. Ещё будешь читать мне вслух. Газеты или книги. И гулять со мной по воскресеньям в парке, под руку. Чтобы все видели.
Равиль молчал. Смотрел на неё как на сумасшедшую.
— Это… работа такая?
— Работа. Самая трудная. Вниманием торговать. Справишься?
— Антонина Павловна, я денег не возьму. Я так могу…
— Нет! — она стукнула ладонью по столу. — Никаких «так». «Так» — это милостыня. А я милостыню не прошу. Я покупаю услугу. Ты тратишь время — я плачу. Всё честно. Согласен?
Равиль помялся, покрутил пуговицу на куртке. Пятнадцать тысяч — это половина его аренды. Деньги немалые.
— А если сын узнает?
— А это моё дело. Я ему скажу, что наняла соцработника. Частного. Имею право.
Жизнь вошла в колею, но колея эта была странная, театральная.
Ровно в семь вечера раздавался звонок. Равиль приходил чисто выбритый, в свежей рубашке.
— Добрый вечер, Антонина Павловна. Как прошёл день?
— Добрый, Равиль. Давление скакало, но я таблетку выпила. Проходи.
Сначала было неловко. Равиль сидел как на экзамене, боялся лишнее слово сказать. Антонина Павловна тоже чувствовала себя режиссёром плохого спектакля. Но через неделю втянулись.
Оказалось, Равиль умеет слушать. Не просто молчать, а именно слушать.
— И что, он так и сказал директору? Прямо в лицо? — округлял он глаза, когда она рассказывала про скандал в цеху в восемьдесят втором году.
— Представляешь! Я думала, уволят его. А он ничего, выкрутился!
— Вот характер был у человека! Уважаю! — восхищался парень.
Антонина Павловна расцвела. Она достала из шкафа старые фотоальбомы. Витя их терпеть не мог: «Мам, ну пыль же одна, давай оцифруем и выкинем». А Равиль рассматривал каждую карточку.
— Это вы? Какая красивая! Платье модное такое.
— Сама шила! Из двух косынок скроила, ткани-то не было!
— Золотые руки у вас, Антонина Павловна.
По воскресеньям они гуляли. Она надевала пальто с меховым воротником, брала его под руку. Шли чинно, медленно. Соседки на лавочках сворачивали шеи. Клавдия Семёновна шипела, как проколотая шина.
— Смотри, барыня! Прислугу завела!
— Завидуй молча, Клава, — громко говорила Антонина Павловна. — Тебя-то даже кошки не любят.
Равиль только улыбался и придерживал её, если дорога была неровной.
Один раз Витя позвонил во время их «сеанса».
— Мам, мне надо документы завезти, буду через час.
Антонина Павловна посмотрела на Равиля. Тот читал вслух Чехова, рассказ «Ванька». Читал смешно, с акцентом, но очень старательно.
— Не приезжай, Витя. Я занята. У меня гости.
— Какие гости?! Опять этот?!
— У меня литературный вечер. Не мешай.
И положила трубку. Внутри всё дрожало от страха и восторга. Она впервые отказала сыну.
На Новый год дети приехали. Видимо, решили проконтролировать «наследство». Привезли салат в пластиковом контейнере и бутылку шампанского. Сидели кислые, всё на часы поглядывали.
— Мам, ну ты как тут? Всё с этим… общаешься? — Ира брезгливо поморщилась.
— Общаюсь. Он мне помогает.
— Смотри, доиграешься. Квартира-то на тебя записана, — буркнул Витя. — Мы переживаем.
— Я вижу, как вы переживаете. Раз в полгода.
В восемь вечера позвонили в дверь. Вошёл Равиль. В костюме! В настоящем костюме, пусть и не новом. В руках — маленькая ёлочка в горшке.
— С Новым годом! Желаю счастья, здоровья и долгих лет!
Витя вскочил, красный как рак.
— Ты чего явился?
— У нас договор, — спокойно сказал Равиль. — Сегодня праздничный тариф. Чтение стихов и игра в лото.
Витя с Ирой открыли рты. Антонина Павловна достала кошелёк, отсчитала тысячу.
— Спасибо, Равиль. Проходи. Витя, подвинься.
Вечер прошёл в гробовой тишине со стороны родственников и весёлой болтовне Равиля. Он рассказывал смешные случаи с доставок, Антонина Павловна хохотала до слёз. Дети сидели как чужие на этом празднике жизни. Ушли в десять, не попрощавшись.
Здоровье сдало резко. В феврале, через год после их знакомства. Просто утром не смогла встать. Грудь сдавило, как обручем.
Равиль пришёл вечером, открыл дверь своим ключом — она дала ему дубликат месяц назад, «на всякий пожарный». Нашёл её в кровати.
Не стал охать, вызвал скорую. Поехал с ней. Сидел в коридоре больницы, пока врачи бегали.
Витя приехал только утром.
— Ну что? Что говорят?
— Плохо, — сказал Равиль. Он не спал ночь, глаза были красные. — Сердце слабое. Возраст.
— Ты виноват! — зашипела Ира. — Затаскал её своими прогулками!
Равиль промолчал.
Антонину Павловну выписали умирать домой. Врачи сказали — неделю, не больше.
Витя нанял сиделку, какую-то угрюмую женщину, которая пахла хлоркой и табаком. Антонина Павловна плакала и просила её убрать.
— Витя, пусть Равиль…
— Ещё чего! Хватит! Поиграли и будет! Теперь всё серьёзно.
Но Равиль приходил. Пробирался, когда сиделка уходила курить на лестницу. Садился рядом, брал её сухую руку.
— Антонина Павловна, я тут. Я рядом.
— Равильчик… ты запиши… там в серванте, в синей чашке…
— Не надо, не говорите. Отдыхайте.
— Нет, слушай. Это важно. Это моя последняя сделка.
Похороны были пышные. Витя не поскупился. Гроб лакированный, венков море. «Любимой маме», «Незабвенной бабушке». Речи говорили красивые. Ира даже всплакнула, вытирая глаза дорогим платком.
Равиль стоял в сторонке, у самых ворот кладбища. К могиле не подходил. Витя зыркнул на него злобно, но скандалить не стал — не место.
Поминки устроили в ресторане. Родственники, которых Антонина Павловна не видела годами, ели кутью и вспоминали, какой она была светлой женщиной.
— Всегда всем помогала!
— Добрая душа!
— Семью любила больше жизни!
Через девять дней Витя поехал к нотариусу оформлять наследство. Уже прикинул: сделают ремонт, сдадут, или продадут и купят Денису студию. Центр города, сталинка, потолки три метра.
Нотариус, пожилой мужчина в очках на цепочке, долго перекладывал бумаги.
— Виктор Сергеевич, вынужден вас огорчить. Квартира в наследственную массу не входит.
— Как это — не входит? — Витя побледнел. — Она же на маму была записана!
— Была. Но три месяца назад ваша мать заключила договор пожизненного содержания с иждивением с гражданином Исмаиловым Равилем Каримовичем. По этому договору право собственности на квартиру перешло к нему при жизни Антонины Павловны с обременением в виде её пожизненного проживания и содержания. После смерти рентополучателя обременение снято. Квартира принадлежит господину Исмаилову на законных основаниях.
— Этому мигранту?! — Витя подскочил так, что стул упал. — Это мошенничество! Он её опоил! Заставил!
Нотариус снял очки, протёр их.
— Договор удостоверен нотариально. К документам приложены медицинские справки о дееспособности Антонины Павловны на момент подписания — заключения психиатра и терапевта. Она была полностью в здравом уме.
Вечером Витя с Ирой ворвались в квартиру. Равиль сидел на кухне, перед ним лежала папка с документами.
— Ты! — заорал Витя. — Ты её обманул! Мы в суд подадим! Мы оспорим!
— Антонина Павловна знала, что вы так скажете, — Равиль встал, открыл папку. — Она оставила вам видеозапись. И попросила показать, когда придёте.
Он развернул ноутбук, нажал на воспроизведение.
На экране появилась кухня. Антонина Павловна сидела за столом, в своём любимом платье с белым воротничком. Рядом стоял штатив с телефоном.
— Включилось? Ага, вижу, лампочка горит.
Она посмотрела прямо в камеру. Взгляд был ясный, жёсткий, совсем не старческий.
— Витя, Ира, Денис. Если вы это смотрите, значит, я умерла. Не плачьте, вы и так не плачете, я знаю. Вы сейчас злитесь. Кричите, наверное, что вас обокрали. Что Равиль — мошенник.
Она усмехнулась.
— Никто меня не обкрадывал. Я сама всё отдала. Равиль — единственный человек, который последние два года был со мной не потому, что «надо», и не потому, что я ему мать, а потому что мы заключили честную сделку. Я платила ему за то, что вы должны были давать бесплатно, но пожалели. За время. За разговоры. За то, что я чувствовала себя живой, а не мебелью, которую забыли выкинуть.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
— Он не хотел квартиру. Он просил только часы мои настенные, с боем, на память. Но я так решила. Это моя плата за счастливую старость. За то, что я ушла не в тишине и обиде, а с улыбкой. А вы… вы живите. У вас всё есть. Машины, дачи, дела. А совести у вас нет. Ну так её в наследство не передашь, её наживать надо. Прощайте.
Экран погас.
Витя стоял красный, хватал ртом воздух. Ира плакала, размазывая тушь — теперь уже по-настоящему, от злости и жалости к уплывшим миллионам.
— Мы всё равно отсудим! — прохрипел Витя. — Я найму лучших адвокатов!
Равиль молча достал из папки ещё одну стопку бумаг.
— Здесь выписки с её телефона. Звонки за последние два года. Вы звонили двадцать три раза. Средняя длительность разговора — две минуты сорок секунд. А ещё Антонина Павловна вела дневник. Каждый день записывала. Всё там есть — и про турбазу, и про «три тысячи вместо цветов», и про пансионат, которым вы ей угрожали. Судьи тоже люди, Виктор. И у многих есть старые родители.
Витя открыл рот и закрыл. Повернулся и вышел, хлопнув дверью.
Ира задержалась на секунду. Посмотрела на Равиля с ненавистью.
— Ты за это заплатишь.
— Уже заплатил, — тихо сказал он. — Два года каждый вечер. Без выходных.
Равиль в квартиру жить не стал. Продал её через полгода, как положено по закону. Купил дом в своей деревне, большой, с садом. Женился.
На стене в большой комнате у него висят старые часы с боем. Те самые, из синей чашки в серванте. И рядом — фотография. Пожилая женщина в платье из двух косынок смеётся, глядя на солнце. На обороте её рукой написано: «Равилю. Спасибо за честную сделку. Твоя русская бабушка».
Каждый год, восьмого марта, он ставит перед портретом живые тюльпаны. Красные.
А Витя с Ирой развелись. Делить им было нечего, кроме взаимных упрёков и кредитов. Витя теперь живёт в съёмной комнате в коммуналке. Иногда, по вечерам, он берёт телефон, листает список контактов, но звонить некому. Тишина стоит плотная, ватная. Только чайник свистит.
Он понимает.