Рассказ
. . . . .
Ленинград. Школа №235. Школьный музей. Октябрь 1971 года
Серое осеннее утро, еще темно. Кажется, небо легло на мостовые. Дождь, начавшийся с вечера, продолжается, но уже не столь сильный. В окнах домов просыпающегося города сквозь тонкую водяную пленку отражается мерцание фонарей, превращая окна в зеркальные холсты.
По пустынной набережной Пряжки, свернув с Мясной улицы в сторону Матисова моста, уверенной походкой, обходя лужи, идет прохожий. Это ничем не примечательный мужчина, ему около 35 лет. Среднего роста, мягкие черты круглого лица, светлые глаза, коротко постриженные русые волосы, очки на пухлой переносице, чуть заметный порез после бритья на верхней губе. (Река Пряжка – по сути, рукав, короткая протока Невы в северо-западной части Санкт-Петербурга – прим. автора)
На нём видавший виды серый плащ, поднятый воротник, мягкая фетровая шляпа, темные брюки, тщательно отглаженные с утра, сделавшиеся бесформенными от дождевой влаги, почти промокшая обувь, над головой зонт, подрагивающий в такт торопливых шагов.
Что-то тяжёлое было в его взгляде, полном переживаний, перед ним возникали размытые тени прошлого. Мысли снова и снова возвращали его к годам и событиям, которые он не забудет никогда. Воспоминания останутся с ним до конца. Ему казалось, что он видит перед собой папу и маму, маленького брата, слышит их смех. Маму он помнит красивой, очень доброй и всегда улыбающейся. А Вовку, с которым у них всего три с половиной года разницы, помнит хорошо, отчётливо сохранившаяся картинка из детства - он аккуратно берёт на руки брата, еще завернутого в одеяльце, перевязанное синими лентами, когда мама и папа принесли его из роддома. Почему-то эти яркие атласные ленты запомнились лучше всего. Никаких фотографий того времени не осталось – ни одной, а папу он не помнит совсем…
Вовику тогда исполнилось пять лет. Помнит его любимого плюшевого мишку с оторванным ухом и альбом, в котором он всегда что-то рисовал. А потом мама и Вовка растворяются в тумане воспоминаний, оставляя чудовищную пустоту внутри. Голод… Холод…Блокада…
С тех пор прошло тридцать лет…
Резкий и протяжный автомобильный клаксон, как крик птицы, вернул его к действительности. Одинокая легковушка, куда-то спешащая, чуть не обрызгала его, он в последнюю секунду успел прижаться к фасаду дома, подставив зонтик навстречу брызгам.
Редкие порывы холодного ветра с Невы срывали последние листья с высоких тополей вдоль набережной Пряжки, прежде чем упасть прохожему под ноги, они долго кружили в воздухе. Где-то вверху на проводах, скрепя и качаясь как маятник, молочно-белым пятном расплылся уличный фонарь. Раскачиваясь на волнах, гремели цепями небольшие катера и лодки, пришвартованные у заросшего берега.
Прохожий продолжил путь, до нужного ему места осталось пройти совсем чуть-чуть, всего пару домов и переулок. На прошлой неделе он уже здесь был, но человека, ранее не знакомого, который ему был нужен, не застал. Сейчас его ждут, о встрече удалось договориться по телефону.
И вот показался силуэт нужного дома – средняя школа №235 на набережной реки Пряжки. Мужчина перед зданием школы свернул в переулок, оттуда, пройдя через открытую калитку в железных воротах, направился к старенькому одноэтажному флигелю с высокой деревянной дверью и огромными окнами. В левом кармане брюк, окончательно потерявших форму, нащупал маленький металлический кружок – это была монета достоинством в 2 копейки. Прежде чем открыть массивную дверь парадной, под небольшим навесом он сложил зонт, стряхнув с него капли дождя, опустил воротник промокшего плаща, расстегнув две верхних пуговицы, поправил синий однотонный галстук и вошел в здание.
В раздевалке небольшого холла на крючок ближе к теплой батарее он повесил плащ, поставил зонт. Протёр запотевшие очки, увидев свое отражение в зеркале, еще раз поправил галстук, подтянул манжеты рубашки, взглянул на брюки и обувь, сделав при этом недовольную гримасу.
Осмотрелся, в надежде увидеть на одной из дверей табличку с указанием фамилии хозяина кабинета.
Вот она, дверь перед ним. На картонной табличке в две строчки надпись: «Е.А. Линд, директор музея».
Мужчина оказался в школьном музее, открытом три года назад. Об открытии Народного музея "А музы не молчали...", он узнал совершенно случайно, когда ему попалась на глаза старая газета, отложенная на макулатуру.
В эти ранние часы он пришел сюда не в качестве посетителя знакомиться с уникальными экспонатами, посвященными суровым дням блокады Ленинграда, у него была другая цель. Ему надо было передать в музей что-то очень дорогое его сердцу, чтобы этот предмет, для него бесценный, бережно хранимый все эти долгие годы, увидели все. Надо рассказать короткую историю любви матери к маленьким детям, одному из которых недавно исполнилось всего пять, о ее силе воли и мужестве, о её стойкости духа и самообладании, о ее трагическом, но очень сильном поступке. Смерть во имя жизни!
Мужчина запустил руку в карман брюк, двумя пальцами ухватил металлический кружок, вытащил его, внимательно осмотрел, словно впервые увидев, и переложил в нагрудный карман рубашки – отсюда удобнее его доставать.
И только тогда робко постучал в дверь директора. Услышав приглашение, несильно толкнул дверь.
В небольшой комнате пахло книгами и старой мебелью, что создавало ощущение уюта и тепла, хотя рама широкого окна была приоткрыта.
Из-за стола, заставленного какими-то предметами, скорее всего будущими экспонатами школьного музея, навстречу посетителю поднялся с виду крепкий мужчина – пиджак хорошо подчеркивал широкие плечи. Раздвоенный подбородок и изломанная линия тонких губ говорили о сильном характере, а открытый приветливый взгляд – о доброте и отзывчивости.
Оба друг другу кратко представились, пожав руки. Рукопожатие хозяина кабинета оказалось крепким, а ладонь широкой. Он предложил посетителю стул, извинившись за тесноту и беспорядок в помещении, без лишних слов налил крепкого чая.
Посетитель поблагодарил за гостеприимство, сел на стул, придвинув его ближе к столу, сделал несколько глотков, пытаясь скрыть своё волнение, достал из кармана рубашки 2-х копеечную монету и положил ее на стол перед директором.
- Евгений Алексеевич, это самое дорогое, что у меня осталось, это память о маме и о младшем брате Володе, которых не стало в феврале 1942 года и я, спустя тридцать лет, помню все мельчайшие подробности тех холодных и голодных дней блокады. И я очень бы хотел, чтобы эта монетка, которая, по сути, решила мою судьбу, тогда восьмилетнего мальчика, - да, это так, - осталась в музее. С вашего позволения, чуть подробнее расскажу об этом.
Директор удивленно посмотрел на гостя, взял со стола желтый металлический кружок. Поднеся поближе к глазам, внимательно с двух сторон его рассмотрел.
Положив монету перед собой, вслух сказал:
- Вроде, совершенно обычная монетка, да, явно – без нумизматической ценности. Такие были в обращении совсем недавно, да и сейчас иногда попадаются. Что в ней особенного и что за история с ней связана?
Посетитель, продолжая слегка нервничать, сцепив руки и положив их на стол, начал рассказывать. Каждое слово ему давалось с трудом, память вернула его на тридцать лет назад.
. . . . .
Ленинград. Один из домов на Васильевском острове. Январь 1942 года
Первый год блокады Ленинграда. Город полностью окружен немецко-фашистскими войсками и находится под постоянным артобстрелом и налетами вражеской авиации. Попытки прорвать блокаду советским войскам не удаются. Прерваны железнодорожное сообщение, автомобильные дороги и водные пути. Не работают предприятия, не ходит транспорт. Город отрезан от поставок продовольствия и топлива, он замер, скованный ледяной хваткой зимы. Улицы, заметенные снегом, превратились в белое безмолвие. Замерзла вода в трубах водопровода и канализации, нет отопления, нет электроэнергии. Пустота. Она везде вокруг, она внутри вас. Оцепенев, остановилось время, нет никаких звуков – они замерзли на сорокаградусном морозе. Ужасный холод, проникающий повсюду, нестерпимый голод, от которого человек теряет разум. Дикие спазмы в желудке, белая пелена перед глазами. Мысли только о том, как что-нибудь съесть и где-нибудь согреться. Но не возможно ни то, ни другое. Полностью обессиленные, с синими от истощения лицами, люди умирали на ходу. Их никто не подбирал, они застывали в страшных позах. Позднее скрюченные тела грузили на машины, как дрова, до самого верха.
Каждый день в ту суровую зиму умирало тысячу человек, хоронить не успевали, кладбищенскую мёрзлую землю мог одолеть только ковш экскаватора или взрывчатка. Но огромный город продолжал бороться за жизнь…
В один из таких холодных дней февраля Ольга Николаевна сидела возле обложенной красными кирпичами печки-буржуйки с прогоревшей трубой, пытаясь согреть хотя бы чашку воды для детей. Труба была выведена в окно через плохо заделанную прорезь в фанерке, вставленной вместо оконного стекла; когда ветер дул со стороны улицы, в комнату залетал холодный ветер, принося с собой снег, и тогда в комнате случалась настоящая метель. На табурете были подпилены ножки, чтобы сидеть ближе к теплу. Отпилив, она их сразу и сожгла. Когда-то красивая женщина, сотрудник музея, в свои 37 лет выглядела старухой: потемневшая кожа с проступившими венками, резко обозначившиеся скулы, ввалившиеся глаза и щеки, начавшие седеть короткие волосы. Своей густой косой она когда-то гордилась. У нее давно не было сил, сегодня она жила инстинктами, а не разумом. Она очень давно не ела, отдавая свой паёк малолетним детям. Только они заставляли её держаться за жизнь.
Догорали дощечки дубового паркета, его еще оставалось половина большой квартиры. На разжигание огня были вырваны несколько страниц из книги Гёте «Фауст». Она любила это произведение, но теперь всех немцев люто ненавидела, гореть им в аду. Тома Пушкина и Тургенева она не осквернит никогда, а зарубежных авторов в доме еще много. В её когда-то большой и дружной семье читать любили. Сейчас от семьи остались только она одна и её дети - пятилетний Вовка и Толик, которому на три с небольшим года больше. Муж погиб на фронте в первый месяц войны, от брата Николая, ушедшего добровольцем, отказавшись от брони, известий нет никаких. Родителей и сестру по очереди похоронила этой зимой. Родители мужа погибли под бомбёжкой, когда бомба попала в их дом на Петроградской стороне, мама и папа умерли от истощения. Как и ее старшая сестра.
Она отрешённо смотрела на свое жилище глазами, полными отчаяния. В квартире постоянный сумрак. Вместо оконных стёкол, разбитых взрывной волной рядом разорвавшегося снаряда, - фанера, черный от копоти потолок, стены, застывший лед на батарее и трубах в ванной и туалете, сугробы снега на подоконниках. Всё из мебели, что может гореть и давать хоть какое-то тепло, давно сожжено, были оставлены только кухонный стол, покрытый скатертью, она еще школьницей вышивала её на уроках труда, и два стула, изогнутые деревянные спинки которых пошли на отопление. Совершенно нелепо смотрелась пустая птичья клетка, висящая у окна. Канарейку они выпустили еще в октябре, понимая, что кормить её будет нечем. Тогда же, к великому сожалению, пришлось избавиться от всеобщей любимицы рыжей кошки Марты. Ольга отвезла ее в другой район города и там оставила в подъезде какого-то дома. Детям сказала, что та убежала. Ольга понимала, что это лишний едок и тогда она даже не могла подумать, что кошку можно было съесть, сварив из неё суп. Тогда она даже не могла об этом подумать…
Каждый день проходил одинаково, она не знала ни числа, ни дня недели, ни времени – какая разница? Время для нее остановилось. Голод, холод и страх смерти стали обыденностью. Смерть стала хозяйкой города, заходя без спроса в каждый дом. Она боялась смерти детей, но к этому была готова, с этой ужасной мыслью она смирилась. Своей смерти она не боялась. Старший Толик уже вполне самостоятельный, если её не станет, за младшим присмотрит, он справится. А Вовка совсем маленький и очень слабый, вот он – спит в своём уголочке. Он все время спит. Или плачет, прося еды. Она вспомнила, как осенью пришла домой, принеся на каблуках засохшую грязь. И Вовка, приняв комочки грязи за хлебные крошки, стал подбирать её с пола и есть.
Хлеб выдавали лишь небольшими порциями, да и тот состоял из примесей, едва пригодных для еды. Она старалась сохранить каждую крошку хлеба, каждую крупинку сахара, бережно распределяя еду среди детей, оставляя себе совсем немного. Она понимала, что завтра будет еще хуже.
У неё наворачивались слёзы на глаза, когда она видела, что дети старались есть так, чтобы побольше осталось маме, но она всегда отказывалась, говоря, что ей достаточно тёплой водички.
Еда заканчивалась, силы покидали всех троих, но особенно страдал Вовик.
В дверь негромко постучали. За дверью стоял сосед, старый школьный учитель истории. Он протянул Ольге маленький свёрток и сказал:
- Вот, возьмите. Это вам и вашим детишкам от меня.
Ольга расплакалась, увидев внутри черные сухари – их было много, горсть монпансье, кулёк ржаной муки, сардины в жестяной банке и большой кусок сливочного масла. Теперь у неё была надежда, что они смогут продержаться ещё хотя бы неделю.
Вначале наступления окончательного голода, случившегося в самом начале зимы, она пыталась кормить сыновей поочередно, через день, но так стало только хуже. Даже без самого маленького кусочка хлеба детский организм ослабевал окончательно. Она стала понимать, что не сможет прокормить двоих детей. И эта мысль приходила к ней все чаще и чаще. Что будет дальше? Когда это всё кончится? Ответа на это не было.
Однажды Толик спросил:
- Мама, мы умрём?
Ольга нашла в себе силы улыбнуться и ответила:
- Ну что ты! Нет, сыночек, нет, конечно. Мы сильные, мы выдержим любые испытания, советский народ непобедим!
Она обняла сына и крепко прижала к себе, почувствовав через одежду тепло маленького тела. По лицу её текли слёзы. Она уже всё давно решила. Протянув руку в карман пальто, она нащупала там маленький металлический кружок. Это были две копейки чеканки 1938 года, совершенно обычные, не имеющие никакой нумизматической ценности.
. . . . .
Ленинград. Тот же дом на Васильевском острове. Февраль 1942 года.
Для любой матери все ее дети одинаково любимы, но считается, что больше любят младших. Мать готова пожертвовать своими здоровьем, интересами и временем ради благополучия своего ребенка, чтобы обеспечить ему лучшее будущее. Материнская любовь - это глубокое чувство заботы, привязанности и ответственности. Обо все этом написано в книгах. Самое страшное для родителей - пережить своего ребенка. Но в блокадном Ленинграде это стало обычным делом. Первыми умирали дети, часто на глазах родителей. «Отмучался сынок» - так без слёз и эмоций воспринималась смерть ребёнка. И маленькие тела не хоронили, оставив бирку на одежде с фамилией, их отвозили в пункты приема трупов, которые располагались в старых огромных бараках по всему городу.
В доме еды совсем не осталось, и купить её было не на что. Еще в ноябре Ольга Николаевна выменяла на продукты обручальное кольцо, браслет и золотые серёжки, подаренные мужем в день свадьбы. Продуктовые карточки, которые она только получила, у неё сразу отняли, приставив нож к горлу во дворе соседнего дома. Прохожие видели, что её грабят, но никто не заступился.
Своих сыновей она любила бесконечно, но пришло время жестокого выбора. Один из них должен умереть. Двоих она прокормить не сможет, за одного оставшегося можно побороться. Разум в этом чудовищном решении не поможет. Закон природы – должен выжить сильнейший. Но она должна предоставить детям равные шансы.
Мать должна убить собственного сына. Кого из них? Как вообще можно убить родное дитя? Кто из них останется жить – младший Вовка или старший Толька? Как выбрать? Как потом смотреть себе в глаза? Как быть наедине с собой? Что себе говорить всю оставшуюся жизнь, как дальше с этим жить?
Хладнокровный циничный выбор, бесчеловечный, крайне зверский в прямом смысле слова, не свойственный любой матери, любому отцу, любому нормальному человеку.
И Ольга Николаевна нашла решение. Она подбросит монетку, случайно обнаруженную в складке кармана пальто - это две копейки. Все решит Господь Бог. Если выпадет «орёл» - жить останется старший Анатолий, если «решка», то…
Она старается не думать об этом, но ее материнское сердце разрывается на части. Она сделает это завтра, нет, сегодня, в этот вечер, или никогда. Она уже знает, как будет действовать. Её колотит и трясёт, но она понимает, что по-другому поступить нельзя. Она позволит жить одному ребёнку, лишив жизни другого.
Она сварила из оставшейся муки какую-то жижу, добавила туда ломтики сухарей, принесенных заботливым соседом, собрала всё, что оставалось в доме. Она перестала волноваться, эмоций не было никаких.
Дети легли на диван, в одежде, тесно прижавшись друг к другу, укрылись двумя одеялами и вскоре засопели. Нет, задушить подушкой она не сможет, она поступит по-другому. И сделает это максимально гуманно. В её голове это зазвучало чудовищно, она не поверила себе – неужели она так может думать?
Ольга Николаевна села поближе к теплой буржуйке, подбросив несколько выломанных паркетин, которые добавили тепла и света, достала из кармана пальто 2-х копеечную монетку с затёртыми краями, очень долго ее рассматривала, чуть заметно шевеля треснутыми губами, невысоко её подбросила, придав вращение.
Монетка тихо упала на пол рядом с ногами. Она её подняла, пытаясь обмануть судьбу, еще раз перевернула и поднесла к глазам. Она увидела «орла».
Так тому и быть.
Ольга Николаевна тихонечко подошла к дивану, отогнув одеяло, подняла на руки Володю, спящего с краю, ближе к буржуйке. Маленький Володя даже в одежде казался пушинкой, она давно не брала его на руки – у неё просто не было сил. Поцеловав последний раз его личико, - свои губки в ответ он вытянул инстинктивно, стараясь не смотреть на него и не разбудить, она отнесла Вову в дальнюю нежилую комнату, положила на ворох старой одежды, чем-то укрыла, со свечкой в руке принесла и положила рядом плюшевого мишку с оторванным ухом, и, чтобы не расплакаться, быстро ушла, закрыв на дверь ключ. Сюда она больше не войдет никогда.
До утра отрешённая просидела у остывшей буржуйки, но она этого не замечала, ей было всё равно. Её душили слезы, в душе была черная увеличившаяся пропасть и бесконечная боль во всем теле. Жизнь её больше не интересовала. Но она постарается выжить ради Анатолия.
Анатолию, когда он проснулся, мама сказала, что Володю она положила спать в дальнюю комнату и что так надо, он заболел и немного побудет один. На вопросы Анатолия она отмалчивалась или переводила разговор на другие темы.
Два дня из дальней комнаты еще были слышны слабые удары в дверь, доносился детский плач, пятилетний ребёнок звал маму. Но вскоре все звуки прекратились. Маленький Володя умер.
Когда старший сын спросил у мамы, почему не слышно Вову, мама сказала, что отвезла его в больницу на лечение, там он поправится скорее. Кажется, Толик обо всём догадался, но всё понимал.
Через неделю у подъезда одного из домов на 9-ой линии Васильевского острова нашли заметённое снегом замёрзшее тело женщины, в которой соседи признали Ольгу Николаевну, мать двоих детей. Из окоченевшего сжатого кулака выглядывал краешек желтого металлического кружка. Это была 2-х копеечная монетка, отчеканенная в 1938 году.
Сосед из квартиры этажом ниже, пожилой школьный учитель, с трудом подбирая слова, сообщил ему о смерти мамы, отдал эту монету Анатолию, сказал, чтобы её берёг. Чем мог, накормил мальчика, напоил чаем, откуда-то достав кусок сахара и несколько шоколадных конфет, поинтересовался о Володе, но внятного ответа не получил. Тем и удовлетворился. В Ленинграде в то время людей мало интересовала жизнь других, выжить бы самим.
Спустя еще два дня Анатолия, который больше напоминал призрак, совершенно обессилившего и едва говорившего, определили в детский дом, на тот момент в Ленинграде их было около ста. Дверь пустой квартиры просто прикрыли, участковый милиционер что-то записал у себя в блокноте, опросив соседей, что-то спросил у санитарок, когда те увозили Анатолия - двух девушек, вчерашних школьниц, но в квартиру так и не зашёл. На двери написал мелом: «не живут». Тело маленького Володи, пролежит здесь еще долго, про него никто не знал. А если бы знали, то на это никто бы не обратил внимания.
Через год в подъезд дома попадёт фугасная бомба, значительно его повредив, пострадает несколько квартир верхних этажей. Погибнет несколько жильцов дома, в числе их будет старый школьный учитель истории.
Восстановление города, в котором была разрушена треть жилого фонда, начнётся в апреле 1944 года. Город благодаря самоотверженному труду горожан стал быстро восстанавливаться. При разборе завалов одного из домов по 9-ой линии Васильевского острова под ворохом старой одежды был обнаружен маленький сухой комочек, напоминающий страшную куклу. Это были детские человеческие останки, всё, что осталось от маленького Володи.
В марте 1942 года детский дом, куда был определен Анатолий, удалось эвакуировать по ледяной дороге через Ладожское озеро куда-то в Среднюю Азию. Лёд на озере стоял до конца апреля, весна была поздней и холодной.
У Анатолия началась новая жизнь. Он окреп, появилось много друзей, начал мечтать, строить детские планы. Но он никогда не расставался с маленьким металлическим кружком желтого цвета. Это была двух копеечная монета с затёртыми краями чеканки 1938 года. Это все, что осталось от мамы и младшего брата.
. . . . .
Ленинград. Школа №235. Школьный музей. Октябрь 1971 года
- Да-а, - после долгого молчания произнёс директор школьного музея. Невероятная, очень грустная история, такую не забыть никогда. Даже не знаю, что вам на это сказать, я потрясён вашим рассказом, эмоции – через край. Я благодарен вам, что поделились воспоминаниями и дорогой для вас вещью – вы передали её в надёжные руки. Безусловно, эта монетка займёт самое достойное место среди экспонатов. Посетители, уверен, оценят историю экспоната, а школьники узнают о любви, несгибаемой воли, и силе характера ленинградцев.
Посетитель вскоре ушел, а Евгений Алексеевич Линд еще долго обдумывал услышанное, вспоминая своё военное детство, они с Анатолием были почти ровесники. Откинувшись на спинку стула, задумчиво потёр внутреннюю сторону предплечья левой руки, где фашистами Саласпилса был выбит его порядковый номер, и снова окунулся в музейную работу.
Андрей Белогорцев. Февраль 2026 года.
Москва - Санкт-Петербург – Ленинград
Здесь о том, как я написал этот рассказ.