— Твоя квартира слишком жирно тебе одной. Андрей будет жить здесь. И точка, — сказал Иван так буднично, будто объявил скидки в «Пятёрочке», а не лез в чужую собственность.
Мария даже не сразу поняла смысл фразы — только услышала интонацию. Ту самую, которую он обычно доставал при словах «мама сказала». Интонация была гладкая, уверенная, как кафель в их ванной: холодная и скользкая.
— Повтори, — попросила она тихо и опасно, не вставая из-за стола.
Иван стоял в коридоре, ещё в куртке, с ключами в руке. Глаза усталые, но упрямые — человек шёл не спорить, а продавить. Куртку он, конечно, бросил на табуретку, будто табуретка у них официально назначена шкафом.
— Ну чего ты начинаешь, Маш? — он сразу попытался сделать вид, что это она «начинает». — Андрей поступил. Ему жить негде. Пару месяцев. Мы же не чужие.
— Мы — это кто? Ты с мамой? — Мария подняла взгляд. — Или ты с Андреем?
Иван выдохнул, как страдалец на сцене.
— Ты опять всё переворачиваешь. Это семья.
Слово «семья» у него давно стало универсальной отмычкой: им можно было открыть любую дверь, даже если дверь была не твоя.
Квартира на Чехова досталась Марии от бабушки. Двушка? Нет, именно три комнаты: маленькие, смешные по нынешним меркам, но настоящие — с кривыми подоконниками, деревянными полами, которые скрипели, как старые лавочки у подъезда, и запахом старого шкафа, в котором бабушка держала пакеты «на всякий случай». Для Марии это было не жильё — это было место, где у неё хотя бы что-то не отнимут. Где каждую щель она знала на ощупь, где всё было её. Без голосования.
— Иван, — она произнесла его имя медленно, будто взвешивала. — Ты сейчас серьёзно сказал: «будет жить здесь»? Не «можно ли», не «как ты к этому», а сразу — «будет».
— Да что ты, как бухгалтер на проверке… — он раздражённо махнул рукой и пошёл на кухню. — Я голодный. Что у нас есть?
Вот оно, — подумала Мария. — Сначала объявить, что к нам подселят взрослого парня, потом спросить, что пожрать. Логика железная.
— Есть суп. Разогреешь сам, — сказала она и закрыла ноутбук. Спокойно, без хлопка. Но в голове всё щёлкнуло громко.
Иван заглянул в кастрюлю, сделал лицо, будто внутри лежит что-то оскорбительное лично ему, и хлопнул крышкой.
— Маша, не надо драматизировать. Он парень спокойный. Учёба, общага не светит. Мать переживает.
— Твоя мать переживает всегда, — Мария встала и облокотилась на стол. — Ты ещё в магазине пробки выбираешь по её голосовому сообщению.
— Не утрируй.
— Я не утрирую. Я живу с этим, Иван. И я не собираюсь превращать бабушкину квартиру в проходной двор, потому что «маме так надо».
Он напрягся, будто услышал запретное слово.
— Опять бабушка… Ты всё время ею прикрываешься.
Мария даже улыбнулась — криво.
— Я ничем не прикрываюсь. Я просто напоминаю: это моя квартира. Наследство. Личная собственность. Точка.
Иван прищурился, в нём вдруг проявился тот самый мальчик, который привык, что взрослые решают, а он потом объявляет решение как своё.
— А я твой муж. Мы живём вместе. Значит, это наше.
— Нет. — Мария покачала головой. — Значит, ты живёшь у меня.
Секунда тишины была густой, как горячая смола. Где-то за окном ребёнок орал так, будто его заставляют учить таблицу умножения. На батарее стукнула труба. И Иван, как по команде, достал телефон.
Экран мигнул: «Мама».
Он даже не попытался сделать вид, что может не отвечать.
— Да, мам… Да… Ну конечно… — он ушёл в коридор и там сразу стал мягким, внимательным, будто у него отключили режим «муж» и включили режим «сын».
Мария слышала обрывки: «да», «понимаю», «не переживай», «я разберусь». Каждое слово — как гвоздь в крышку их «мы».
Когда Иван вернулся, он уже был подготовлен. И не один: вместе с ним вошла Тамара Григорьевна.
Без звонка.
С ключом.
В пальто цвета мокрого асфальта и с пакетом в руке, будто принесла не продукты, а доказательства своей власти. Она прошла в прихожую уверенно, как в свою квартиру, сняла обувь и поставила её аккуратно — демонстративно. «Вот как надо», — читалось в каждом движении.
— Здравствуй, Машенька, — протянула она сладко, но сладость была как дешёвый сироп: липко и противно. — Мы на минуточку.
— С ключом, — не удержалась Мария.
Тамара Григорьевна посмотрела поверх очков.
— А что такого? Я мать. Я должна иметь доступ. Вдруг вы тут, прости господи, угорите, а я не смогу дверь открыть.
Иван сразу закивал, как болванчик: мол, логично же.
Мария ощутила, как у неё внутри поднимается что-то тяжёлое. Не истерика — нет. Холод.
— Тамара Григорьевна, — Мария повернулась к ней всем корпусом. — Вы сейчас серьёзно считаете, что можете ходить сюда когда хотите?
— А я не «когда хочу», — отрезала свекровь. — Я пришла по делу. Андрей завтра приезжает. И не начинай спектакль. У него учёба. Ему нужна регистрация. Ему нужна нормальная крыша над головой. А ты… — она сделала паузу с театральной жалостью, — ты будто не женщина, а кассирша на окне: «следующий».
Мария посмотрела на Ивана.
— Ты уже всё решил?
Иван отвёл глаза.
— Мы обсудили…
— Вы обсудили, — уточнила Мария. — Без меня.
Тамара Григорьевна поставила пакет на стол и открыла его, как будто застолбила территорию.
— Машенька, не будь такой… — она поискала слово, чтобы не сказать прямое, но не удержалась: — жадной. Ну что тебе, жалко? Три комнаты! Вы вдвоём тут, как цари. А парень будет на диване. И всё.
— На каком диване? — Мария посмотрела на их зал. — На том, где я работаю? Или на том, где мы спим? Потому что у нас, если вы забыли, тут не санаторий и не гостиница.
Иван вспыхнул.
— Да перестань! Это временно!
— «Временно» у вас длится годами. Сначала «временно» мама «на недельку», потом «временно» она ключи, потом «временно» племянник. А дальше что? «Временно» вы мне тут будете рассказывать, как мебель переставить?
Тамара Григорьевна сделала шаг ближе.
— Ты разговариваешь так, будто мы враги. А мы тебе добра хотим. Ты мужа держишь как квартиранта и ещё права качаешь.
Мария почувствовала, как ей в горло подкатывает смех — сухой, злой.
— Добра? Вы мне? Вы сейчас пришли и объявили, что поселите в моей квартире постороннего человека. И это вы называете добром.
— Какого «постороннего»? — взвилась свекровь. — Это кровь. Родня.
— Ваша, — спокойно ответила Мария. — Не моя.
Иван шагнул к ней ближе, голос стал жёстким.
— Маша, ты не будешь устраивать войну. Андрей приедет.
— Попробуй ещё раз сказать это таким тоном, — Мария посмотрела ему прямо в глаза. — Попробуй.
В дверь снова позвонили — коротко, настойчиво. И Мария, не спрашивая разрешения, пошла открывать: хотелось выпустить пар на первом встречном, хоть на почтальоне.
На площадке стоял молодой парень с рюкзаком и чемоданом. Худой, высокий, в футболке с дешёвым логотипом и с лицом человека, который уже всё решил, потому что ему всё решили взрослые.
— Здрасьте… Я Андрей. Мне сказали, сюда, — и он уже двинулся вперёд, как будто Мария — не хозяйка, а шлагбаум.
Мария перекрыла проход.
— Кто вам сказал?
— Дядя Ваня. И баба Тома. — Он улыбнулся криво. — Я недолго. Мне бы только… ну… обжиться.
Слово «обжиться» прозвучало так, будто он приехал на курорт, а не в чужую жизнь.
За спиной у Марии появилась Тамара Григорьевна — молнией.
— Андрюша! Ну наконец! Давай сюда, золотце, — и она попыталась протиснуться, чтобы затащить чемодан.
Мария не отступила.
— Нет, — сказала она громко. — Андрей, вы сейчас разворачиваетесь и едете туда, где вас ждут. Тут вас не ждут.
Парень моргнул, растерялся.
— В смысле?..
Иван вышел в коридор и стал рядом с матерью, плечом к плечу. Не с Марией. С ними.
— Маша, хватит позориться, — процедил он. — Люди смотрят.
И правда: на площадке приоткрылась дверь соседки снизу — Нины Петровны. Из щели выглянул любопытный глаз. В подъезде всегда есть зрители.
— Пусть смотрят, — Мария не повысила голос, но каждое слово резало. — Мне всё равно. Это моя квартира. И решение принимаю я.
Тамара Григорьевна вскинулась.
— Да кто ты такая, чтобы так говорить? Жена! У тебя обязанности!
— У меня обязанность одна: не дать вам сесть мне на шею, — сказала Мария. И поняла, что сказала именно то, что копилось годами.
Иван вдруг резко взял её за локоть и потянул в сторону, пытаясь силой сдвинуть её от двери. Не сильно, но достаточно, чтобы в голове у Марии щёлкнуло другое: он перешёл черту — нет, нельзя это слово… он перешёл то, что нельзя переходить.
Мария вырвала руку.
— Ещё раз меня тронешь — я вызову полицию, Иван.
— Да ты с ума сошла…
— Нет, — спокойно сказала она. — Я просто перестала быть удобной.
Она захлопнула дверь перед носом Андрея и Тамары Григорьевны, щёлкнула замком и повернулась к Ивану. Внутри было пусто и громко.
Иван смотрел на неё так, будто перед ним не жена, а незнакомая женщина, которая вдруг перестала улыбаться.
— Ты понимаешь, что ты сейчас натворила? — прошипел он.
— Понимаю. Я наконец сделала то, что должна была сделать давно.
Там, за дверью, свекровь уже кричала в подъезде: «Открывай! Ты не имеешь права!» Андрей бурчал что-то недовольное. Нина Петровна, наверняка, уже звонила подруге: «Ты представляешь…»
Мария взяла куртку.
— Куда ты? — Иван бросился к ней.
— Туда, где меня не будут давить коллективным решением, — сказала она и вышла из квартиры, не оглядываясь.
Ночь она провела у Лены — той самой подруги, которая всегда говорила: «У маменькиных сыновей позвоночник заканчивается на слове “мама”». Тогда Мария смеялась. Теперь не смешно было вообще.
Лена жила в панельке на окраине, пахло у неё кошачьим кормом и освежителем «морской бриз», который никогда не пахнет морем. На кухне тикали часы, а телевизор бормотал новости, словно специально подбирая слова про «традиционные ценности».
— Маш, ты либо сейчас рвёшь это, либо потом тебя вынесут вперёд ногами морально, — сказала Лена, ставя чайник. — Они уже считают твою квартиру своей добычей.
Мария лежала на раскладушке и смотрела в потолок. В голове крутилась одна мысль: не квартира. Меня считают своей добычей. И от этого было тошно.
Утром она вернулась на Чехова, заранее готовясь к скандалу. Ключ вошёл в замок странно легко, будто им пользовались без неё.
Она открыла дверь — и первой услышала чужой голос на кухне.
— …да норм, тут места море, — говорил Андрей кому-то по телефону. — Да я в столице, короче. Тут всё чётко.
Мария вошла — и увидела картину, от которой у неё на секунду потемнело в глазах.
На столе стояла чужая кружка. На стуле висела толстовка Андрея. На её рабочем месте лежали какие-то бумажки. А за плитой хозяйничала Тамара Григорьевна — уже в домашнем халате. Не в своём. В Марии.
Иван сидел рядом, довольный и спокойный, будто вчера не было ни крика в подъезде, ни её ухода.
— О, пришла, — сказал он так, будто Мария задержалась на пять минут после магазина. — Мы тут всё уладили.
Мария медленно положила ключи на тумбу. Очень аккуратно. Чтобы не дать рукам выдать дрожь.
— Как вы сюда попали?
Иван не моргнул.
— Мама открыла. У неё же ключ.
Мария посмотрела на свекровь. Та подняла подбородок.
— Машенька, давай без театра. Парень уже здесь. Ему надо жить. Всё.
Андрей даже не встал. Только бросил:
— Здрасьте, тёть Маш. Я на диване устроился, норм.
Тёть Маш. Слово ударило по нервам сильнее, чем любой мат.
Мария повернулась к Ивану.
— Значит, вы решили, что я просто… декорация?
Иван раздражённо отодвинул стул.
— Маша, хватит. Ну серьёзно. Взрослые люди. Не будь истеричкой.
И в этот момент Мария поняла: они не просто привели племянника. Они заняли её квартиру. Как территорию. Как трофей. И теперь будут выдавливать её — спокойно, бытовым давлением, как выдавливают зубную пасту из тюбика: понемногу, но до конца.
Она вдохнула, удерживая голос ровным, и сказала то, чего сама от себя не ожидала:
— Хорошо. Тогда слушайте внимательно. Сейчас будет не истерика. Сейчас будет порядок.
И ровно в эту секунду на кухонном столе завибрировал телефон Ивана, и на экране всплыло уведомление, от которого Марии стало по-настоящему холодно:
«МФЦ: заявление принято…»
Она медленно наклонилась ближе.
— Иван… что это за заявление?
Он дёрнулся так, будто его поймали за руку в чужом кармане.
И плавный переход к тому, что вскроется дальше, случился сам собой — без паузы, без возможности «потом поговорим».
— Иван… что это за заявление? — повторила Мария уже без всякой мягкости, и голос у неё стал чужим, металлическим.
Иван попытался закрыть экран ладонью.
— Не твоё дело.
— Ещё как моё. — Мария протянула руку. — Дай телефон.
— Маш, не устраивай… — начал он, но запнулся: Тамара Григорьевна уже насторожилась. Андрей снял наушник, впервые проявив интерес.
Мария не кричала. Она просто стояла. И в этой тишине стало ясно: шутки кончились.
Иван сжал телефон сильнее.
— Это… по учёбе. Документы. Андрей же поступил.
Мария улыбнулась — коротко, без радости.
— МФЦ не присылает «по учёбе». МФЦ присылает про регистрацию, про заявления, про услуги. — Она посмотрела на Тамару Григорьевну. — Вы что задумали?
Свекровь тут же включила свой любимый режим: «оскорблённая мать».
— Ой, посмотрите на неё. Следователь нашёлся. Мы просто хотим, чтобы всё было по-людски. Чтобы парень не болтался.
— «По-людски» — это спросить хозяйку квартиры, — отрезала Мария. — А не влезать сюда с ключом и бумажками.
Иван наконец сорвался.
— Да потому что с тобой по-другому нельзя! Ты сразу в позу! Мама права: ты только за свои метры держишься!
— Ты повторяешь её словами, — Мария кивнула. — Даже не своими. Смешно. И жалко.
Тамара Григорьевна всплеснула руками.
— А как иначе? Она же каменная! Ни детей, ни души! Всё ей «моё, моё»!
Мария резко повернулась к свекрови.
— Не смейте меня детьми тыкать. Вы меня этим годами прессовали, как будто я виновата, что у вашего сына в голове только «мама сказала».
Иван шагнул к ней, лицо перекосилось.
— Не смей так про мою мать!
— А ты не смей делать из моей квартиры колхоз, — Мария шагнула навстречу, и они оказались почти вплотную. — Телефон. Сейчас.
Он толкнул её плечом — не так, чтобы уронить, но так, чтобы отодвинуть. Рука у него была тяжёлая, раздражённая, уверенная. И Мария вдруг ясно вспомнила бабушку: «Если человек один раз попробовал давить силой — дальше будет легче». Тогда она была маленькая и не понимала. Теперь — поняла.
Мария достала свой телефон.
— Отлично. Сейчас вызываю полицию. И параллельно — юриста. А ещё я снимаю видео. Чтобы потом никто не рассказывал, как «она сама психанула».
Иван замер.
— Ты не посмеешь.
— Уже смею, — спокойно сказала Мария и включила камеру. — Представь, я научилась.
Тамара Григорьевна взвилась, как чайник на плите.
— Да ты совсем… Ты на мужа полицию? На родню?
— На людей, которые незаконно находятся в моей квартире и пытаются оформить что-то через МФЦ, — Мария повернула камеру на стол, на свекровь в её халате, на Андрея, развалившегося как хозяин. — Да. Именно так.
Андрей вдруг оживился, голос стал наглый:
— Да ладно вам, тёть Маш. Чё вы? Я ж без претензий. Я тихо.
— Ты не тихо, — Мария посмотрела прямо на него. — Ты здесь без моего согласия. И ты это знаешь. Тебя сюда завезли как поводок: чтобы потом тянуть меня куда надо.
— Маш, — Иван попытался взять тон «разумного», — давай нормально. Никто ничего плохого. Просто регистрация временная, чтобы ему общагу потом дали. И всё.
Мария медленно опустила телефон, не выключая запись.
— Регистрация. — Она произнесла это слово как диагноз. — Значит, вы всё-таки решили использовать мою квартиру.
Тамара Григорьевна фыркнула:
— А что такого? Ты живёшь как сыр в масле, а парню надо учиться. Это человечески.
— Человечески — не заходить с ключом, — повторила Мария. — И не «принимать заявление» за моей спиной.
Иван вдруг сдался и процедил сквозь зубы:
— Хорошо. Да. Мы подали заявление. На временную регистрацию. Мама всё оформила. Ты бы всё равно отказала.
Слова повисли — и вместе с ними повисло то, что Мария пыталась ещё вчера сохранить: иллюзию, что он просто слабый. Нет. Он был участником. Сознательным.
Мария медленно оглядела кухню. Чужая кружка. Её халат на свекрови. Бумаги на столе. И вдруг она заметила ещё одно: на краю лежала копия её паспорта. Не оригинал — копия. Но откуда?
— Откуда у вас копия моего паспорта? — спросила она тихо.
Тамара Григорьевна смутилась на долю секунды — совсем чуть-чуть, но Мария увидела.
— Иван принёс. Он муж. Он имеет право.
Мария повернулась к Ивану.
— Ты копировал мой паспорт?
Иван отвёл взгляд.
— Мне надо было. Для документов.
— Для каких ещё документов? — Мария сделала шаг к столу, взяла бумаги и быстро просмотрела. Сердце ухнуло вниз. Среди листов была распечатка с выпиской и какие-то черновики доверенности. Фамилия Марии там мелькала слишком часто.
— Вы не только регистрацию готовили, — сказала она, и голос стал почти шёпотом. — Вы готовили почву. Чтобы потом «временно» стало «навсегда». А дальше — доля, «давай оформим, ты же жена», «давай заложим», «давай продадим и купим всем по комнате в Подольске».
Иван рванул бумаги из её рук.
— Ты бредишь!
— Нет, Иван. Это ты бредишь, если думал, что я ничего не пойму, — Мария резко хлопнула ладонью по столу так, что Андрей вздрогнул. — Ты меня за кого держишь? За мебель? За банкомат?
Тамара Григорьевна пошла в атаку, её голос стал тонким, злым:
— Ах вот как! Значит, мы для тебя чужие! Значит, ты такая умная, да? Ты бездетная, поэтому тебе не понять, что такое помогать!
— Мне как раз понять, — Мария подняла голову. — Помогать — это не захватывать. Помогать — это не врать. А вы всё сделали тихо, как крысы ночью на кухне.
— Маш! — Иван рявкнул. — Следи за языком!
Мария посмотрела на него так, что он на секунду осёкся.
— Слушай внимательно, Иван. Сейчас ты собираешь свои вещи. Сейчас твоя мама снимает мой халат и выходит из моей квартиры. Сейчас Андрей берёт чемодан и идёт туда, где его ждут. И если через десять минут вы не окажетесь за дверью — я вызываю полицию. Запись у меня есть. Бумаги у меня есть. И я потом отдельно зайду в МФЦ и отзову всё, что вы там накатали.
Андрей поднялся, наконец почувствовал запах опасности.
— Да вы чё… Дядь Вань, вы говорили, что всё нормально…
Иван швырнул на него взгляд, полный злости: не мешай, мальчик.
— Маш, — он попытался говорить тише, почти по-человечески. — Ну… давай без этого. Не надо позора. Мы всё отменим. Я поговорю с мамой. Андрей уйдёт. Но ты тоже… не перегибай.
Мария усмехнулась.
— Я ничего не перегибаю. Я впервые за много лет делаю ровно.
Тамара Григорьевна вцепилась в край стола.
— Да ты… Да ты разрушишь семью!
— Семью разрушили вы, когда решили, что я — приложение к вашему сыну, — сказала Мария. — И когда вы зашли сюда с ключом, как хозяева.
Иван вдруг сделал шаг, будто хотел обнять, остановить, вернуть «как было». Мария отступила.
— Не трогай меня.
Он замер. На лице — злость и растерянность, как у человека, у которого забрали привычный рычаг.
— Ты правда готова всё перечеркнуть?
— Ты уже перечеркнул, — ответила Мария. — Когда выбрал не жену, а мамину команду.
Она пошла в комнату, достала из шкафа большой чемодан — тот самый, который они покупали «на отпуск». Ирония была настолько очевидной, что хотелось смеяться, но смех не приходил.
Мария начала складывать вещи Ивана — методично, без истерики. Рубашки, джинсы, ремень, зарядки, его бритву, которую он вечно бросал у раковины. Каждый предмет был маленьким напоминанием, сколько времени она тянула то, что уже давно не жило.
Иван стоял в дверях и смотрел, как будто надеялся, что она остановится сама.
— Маша… — тихо сказал он. — Ты же понимаешь, что ты одна потом останешься?
Мария подняла голову.
— Я и так была одна. Просто вы жили рядом и шумели.
В коридоре Андрей неловко переминался, свекровь шипела себе под нос что-то про «неблагодарную». Когда чемодан закрылся, Мария вытащила его на площадку и поставила у двери.
— Всё, — сказала она. — Выход.
Иван попытался в последний раз удержать:
— Дай хотя бы неделю. Я сниму комнату Андрею. Я…
— Поздно, — перебила Мария. — Ты не снимаешь ему комнату. Ты снимешь себе. Где хочешь. Хоть у мамы.
Тамара Григорьевна побледнела:
— Он к матери не пойдёт! У нас ремонт! У нас—
— Это уже не моя проблема, — отрезала Мария. — Ремонт у вас, а жить вы пришли ко мне. Отличный план. Только он не сработал.
Она открыла дверь и, не повышая голоса, сказала:
— На выход. Сейчас.
Иван взял чемодан. Не сразу — с паузой. Будто ждал, что Мария дрогнет. Но Мария не дрогнула. У неё внутри уже не было «а вдруг». Было только ясное: если сейчас уступлю — меня потом не останется.
Когда они вышли, Мария закрыла дверь и повернула замок два раза. Потом ещё раз — на цепочку. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. В квартире стало тихо так, что слышно было, как в соседней комнате тикают старые бабушкины часы. Они тикали ровно, как метроном: жить можно.
Мария не стала садиться и «переживать». Она пошла и сделала то, что откладывала годами: вызвала мастера менять замки. Потом — открыла сайт МФЦ и записалась на ближайшее время, чтобы отменить всё, что они пытались провернуть. Потом — написала заявление в полицию о попытке незаконных действий с документами. Не для мести. Для фиксации. Чтобы у Тамары Григорьевны не было привычки «потом всё решим».
Через два дня Иван пришёл снова. Один. Без матери. Стоял у двери и говорил в домофон тихим голосом:
— Маша, давай поговорим.
Мария посмотрела на экран домофона. Лицо у него было усталое, помятое. Он впервые выглядел не начальником ситуации, а человеком, который проснулся в чужой жизни.
— Говори, — сказала она через домофон.
— Я всё отменил. С Андреем… он снял койку у каких-то ребят. Мама… ну, мама психует. Но я… — он запнулся, — я понял.
Мария молчала.
Иван продолжил:
— Я правда не хотел тебя потерять.
— Ты не хотел терять удобство, — спокойно ответила Мария. — А меня ты уже потерял, Иван.
— Маш, ну… дай шанс.
Мария усмехнулась.
— Шанс ты просишь после того, как вы зашли сюда без меня и начали оформлять бумаги? У тебя странное чувство реальности.
— Я запутался…
— Нет. Ты просто привык, что за тебя решают. А я устала быть тем, кого решают, — сказала Мария. — Я подаю на развод. И, Иван… больше сюда не приходи.
Она отключила домофон, не дослушав. Сердце стукнуло сильнее — но не от любви, а от того, что она наконец сказала всё до конца.
Через неделю Мария продала кольцо — без драм, просто как ненужную вещь. На эти деньги купила билет к морю. Не «чтобы начать новую жизнь» — она не верила в красивые лозунги. Просто чтобы выдохнуть. Чтобы несколько дней не слышать в голове чужие голоса.
Перед отъездом она прошлась по квартире. Потрогала подоконник, где в детстве сидела с бабушкой. Поправила старую занавеску. И впервые подумала не о том, как удержать, а о том, как жить.
На вокзале она поймала своё отражение в стекле: обычная женщина, без героизма, без киношной красивости. Но глаза были другие. Не «потерплю». А «хватит».
И это было самым неожиданным событием во всей этой истории — не приезд Андрея, не выходки Тамары Григорьевны, не крик в подъезде. А то, что Мария наконец перестала объяснять всем, почему она имеет право на свою жизнь.
Конец.