— Ты совсем охренел, Дима? Ты привёл сюда покупателя, как на рынок, и уже делишь мой дом, будто я мебель в аренде!
Он даже не сразу понял, что я всё слышала. Замер в прихожей с такой физиономией, будто его застали не с чужой женщиной, а с чужой жизнью в руках. Рубашка на нём — белая, отутюженная, как на приём к начальству. Только руки выдавали: пальцы дёргались, будто он хотел то ли закурить, то ли спрятаться в карман.
— Катя, ты… ты неправильно всё поняла, — выдавил он и сделал вид, что поправляет ремень. — Это разговор. Просто разговор.
— Конечно. «Просто разговор» у вас был: сколько мне дадут, как ты «уговоришь», и какой у тебя будет процент. Это тоже «просто»?
В кухне стояла тёплая утренняя тишина, и от этого мои слова звучали ещё злее. За окном яблоня шуршала листьями, куры ковыряли землю у сарая — обычный наш спокойный быт, который держится на моих плечах и на привычке терпеть. И вот теперь в эту привычку заехали чужие колёса.
Дмитрий поднял глаза. В них не было раскаяния — только раздражение. Как у человека, которому мешают делать «дело».
— Ты подслушивала? — сказал он с таким видом, будто я нарушила закон.
— Я была у себя дома, Дима. У себя. И слушала, как ты этот дом распиливаешь с пузатым дядькой, который даже не здоровается нормально.
Он резко выдохнул, прошёл мимо меня к столу, налил себе воды, выпил залпом. Вода дрогнула в стакане, как и он сам, только он это скрывал привычной нотариальной мордой: «спокойно, аккуратно, всё по форме».
— Катя, давай по-взрослому. Тут не про «пилить». Тут про шанс. Ты же сама говорила: устала, надоело, постоянно что-то ломается, далеко до города, к врачу не доедешь…
— О, началось. Ты мне сейчас будешь пересказывать мои жалобы, чтобы оправдать своё предательство? — я усмехнулась. — Я говорила, что устала красить забор. Я не говорила, что готова отдать дом чужим людям.
— Не чужим, — он нервно дёрнул плечом. — Крылов не чужой. Он… он серьёзный человек. И сумму предлагает нормальную. Мы купим квартиру в городе, ты перестанешь пахать на этой земле, как…
— Как кто? — перебила я. — Договаривай.
Он проглотил слово, но я и так знала, какое он хотел сказать. У него давно зудело: «ты деревня», «ты с огородом», «ты с этим вечным ремонтом». Смешно другое: всё, что здесь сделано, сделано на мои деньги. Которые я вытащила из своей жизни и вложила в эту — потому что хотела дом, сад, тишину, своё пространство. А он хотел статус и чужие деньги.
— Катя, ты не слышишь главного, — он попытался говорить мягко, но голос срывался. — Мы влезли в расходы. Всё дорожает. Ты думаешь, я на своей работе резиновый?
— Мы? — я прищурилась. — Я не помню, чтобы мы вместе подписывали твои кредиты. Или «мы» — это ты и твои тайные бумажки, которые ты прячешь в зелёной папке?
Он вздрогнул. Я попала.
Этим утром всё начиналось почти нормально — слишком нормально, как бывает перед тем, как тебя швыряют лицом в правду. Я варила кофе, резала хлеб, думала о мелочах: надо бы снова вызвать мастера, батарея в спальне свистит, у ворот петля разболталась. Дмитрий ходил по дому бодрый, словно его подменили. Обычно он по утрам кислый, будто его насильно подняли с постели. А тут — рубашка, духи, улыбочка, суета.
— Катя, документы мои не видела? Там папка зелёная… — бросил он тогда, не глядя.
Я ещё ответила колко: «Я тебе не секретарь». А он вроде усмехнулся — и спрятал усмешку, как человек, который уже что-то решил и не хочет, чтобы ты мешала.
Потом подъехала машина.
Чёрная, большая, блестящая — как чужая жизнь, которая приехала на мою землю, уверенная, что тут всё можно купить. Из неё вылез Виктор Семёнович Крылов — массивный, с животом, который первым выходит из салона, и с улыбкой, как у продавца «выгодного предложения». Он не поздоровался со мной нормально — просто оглядел дом, сад и меня так, будто мы — приложение к участку.
— Димочка! — заорал он ещё у калитки. — Ну здравствуй, дорогой!
Дмитрий тогда прям засуетился, как мальчик перед директором: выбежал, руки потёр, заговорил сладко. А я стояла на крыльце и смотрела, как мой муж превращается в услужливого чужого человека.
Я ушла в дом, но слушала через сетку на окне. И услышала именно то, что не забывается.
— Место у вас, Дим, правильное. До трассы рукой подать. Я заберу быстро. Деньги — живые, без лишней возни. Ты своё получишь, как договаривались.
— Там… нюансы. Жена, — шептал Дмитрий.
— Уговоришь. Подпишет, куда денется, — хмыкнул Крылов так, будто я не человек, а печать в паспорте.
Вот с этой секунды я стала не «Катя», не жена, не хозяйка — а препятствие. Которое надо «уговорить». И, судя по взгляду Дмитрия сейчас, он уже выбрал, на чьей он стороне.
— Ты понимаешь вообще, что дом оформлен на меня? — спросила я медленно, чтобы он услышал каждое слово. — Земля тоже. Ты тут никто. Юридически. И морально, как выяснилось.
— «Никто»… — он вспыхнул, как спичка. — Да я тут вкалывал! Я крышу перекрывал! Я…
— Ты не перекрывал. Ты выбирал мастеров и стоял рядом с умным видом. Платёж делала я. Чеки у меня. И расписки у меня. — я даже удивилась, как спокойно это произнесла. — Хватит врать хотя бы тут.
Он шагнул ближе — слишком близко. Я почувствовала его злость, тяжёлую, горячую. Он не ударил, но его рука поднялась так, будто привычка сильнее воспитания.
— Катя, не заставляй меня… — прошипел он.
— Что? — я улыбнулась, но это была не улыбка, а оскал. — Покажи себя окончательно?
Он отпрянул, словно я его уколола. Потом резко отвернулся и пошёл в коридор, хлопнув дверью так, что дрогнула рамка на стене. На рамке — наша фотография: мы на фоне этого дома, ещё молодые, ещё с глазами «построим вместе». Я посмотрела на снимок и подумала: какая же я была наивная. И как удобно ему было рядом со мной — пока ему не показалось, что можно взять больше.
Вечером он вернулся так, будто ничего не случилось. Снял туфли, прошёл на кухню, заглянул ко мне, как к обслуживающему персоналу.
— Что у нас поесть?
Я уронила вилку в раковину — металл звякнул так громко, что кошка шарахнулась под табурет.
— У нас? — переспросила я. — У нас сегодня на ужин твои фантазии о «проценте». Можешь жевать их без соли.
— Катя, ну не начинай, — он устало провёл рукой по лицу. — Ты драматизируешь.
— Я? — я подняла голову. — Ты привёл сюда жирного инвестора, который уже измеряет мой сад глазами, и угрожает мне по телефону, а я драматизирую?
Он замер.
— Он тебе звонил?
— А ты удивлён? — я наклонилась вперёд. — Скажи честно: ты показывал ему мои документы?
Дмитрий замолчал, и это молчание было красноречивее любой исповеди. Потом он заговорил быстро — как на допросе, когда человек путается в собственной лжи.
— Я… я просто консультировался. Ничего такого. Понимаешь, нотариально всё равно надо… проверить. Он же серьёзный, он не будет…
— Ты сейчас оправдываешься передо мной или перед собой? — перебила я. — Я спросила: ты давал ему мои бумаги?
Он резко хлопнул ладонью по столу.
— Да! — рявкнул. — Да, показал копии! И что? Это не преступление!
— Копии чего? — мой голос стал тонким, неприятным даже мне самой. — Свидетельство? Выписка? Паспорт? Доверенность?
Он осёкся. А я уже всё поняла: если он осёкся — значит, там было не только «ничего такого».
— Катя, хватит, — он поднялся, стул скрипнул. — Ты ведёшь себя как…
— Как хозяйка своего дома. Представь себе, такое бывает, — я тоже встала. — И вот что, Дима: если ты хочешь «шанс», иди ищи его без меня. Здесь ты больше не живёшь.
Он рассмеялся — коротко, зло.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю. Я закрываю дверь. Ты сам выбрал. У тебя был выбор: поговорить со мной, быть честным. А ты решил, что я подпишу «куда денусь». Так вот: денусь. Но не туда, куда ты рассчитывал.
Он подошёл ко мне и схватил за локоть. Больно, крепко, так, чтобы я почувствовала — он всё ещё считает, что может управлять мной силой.
— Не ори, — прошипел он. — Не устраивай театр.
Я вывернула руку и, не думая, ударила его ладонью по щеке. Звук получился сухой, настоящий. Он отшатнулся и посмотрел так, будто я плюнула в его святое место.
— Всё, — сказал он хрипло. — Ты сама напросилась.
И ушёл в комнату. Через пять минут я услышала, как он дёргает шкаф, как гремят вешалки, как застёгивается молния на сумке. Сборы у него были быстрые, деловые. Даже тут он был не мужем, а человеком, который оформляет сделку.
Я стояла в дверях, не мешая. Смотрела, как он кидает вещи — рубашки, брюки, носки. И как, мимоходом, хватает то, что вообще-то моё: полотенце, зарядку, даже мой старый плед.
— Полотенце-то зачем? — не выдержала я.
— Потому что могу, — огрызнулся он и почти выплюнул: — Ты всё равно без меня не справишься. Дом развалится, деньги закончатся. Приползёшь.
Я кивнула, будто согласилась. И улыбнулась — опять этим неприятным оскалом.
— Посмотрим, кто к кому приползёт.
Он ушёл. Дверь хлопнула. Машина завелась, отъехала. И тишина накрыла дом так, будто вытащили человека из комнаты и оставили только воздух, пропитанный его злостью.
Ночью мне действительно позвонили. Номер незнакомый. Я взяла трубку — и сразу узнала хриплый голос Крылова. Такие голоса не путают: как будто человек всю жизнь разговаривает через зубы.
— Екатерина? Доброй ночи. Не пугайтесь. Просто по делу.
— Я не пугаюсь. Я злюсь, — сказала я.
Он усмехнулся.
— Это пройдёт. Послушайте. У вас хороший участок. Хороший дом. И вы женщина практичная. Давайте без эмоций. Я дам сумму, которая устроит. И вам не придётся бегать по инстанциям, разбираться с вашим… супругом.
— Ага. Очень заботливо, — я прижала телефон к уху крепче. — А если я скажу «нет»?
Пауза длилась секунды две. Потом он произнёс уже без улыбки:
— Тогда могут всплыть интересные бумаги. Дмитрий Игоревич показал кое-что. Там есть варианты. Вы же понимаете, как бывает: подпись — и всё, потом доказывай.
Меня будто холодной водой окатили. Я села прямо на пол у стены в коридоре — ноги стали ватными. Вот оно. Не «разговоры». Не «уговоришь». А реальная попытка обойти меня. Подсунуть бумагу, подделать, провернуть.
— Вы мне угрожаете? — спросила я тихо.
— Я вам объясняю реальность, — ровно ответил он. — Не делайте глупостей. Подумайте. До завтра.
И отключился.
Я сидела на полу, смотрела в темноту коридора и понимала: всё. Это уже не семейная ссора. Это война за мою жизнь. И на второй стороне — мой муж. Человек, с которым я делила постель и утренний кофе.
Утром я действовала без истерик, но с такой точностью, как будто сама много лет работаю у нотариуса. Собрала все документы в одну папку — не зелёную, а обычную серую, чтобы не привлекала внимания. Спрятала её не в шкаф, а туда, где Дмитрий никогда не искал: в коробку с детскими фотографиями и старыми письмами от мамы. Мужчины туда не лезут — им там скучно и страшно.
Потом поехала в райцентр. У меня там была знакомая — Лена, когда-то мы вместе учились, а теперь она работала в офисе, где люди шепчутся про сделки и видят в компьютере то, что остальные узнают слишком поздно.
Лена встретила меня с лицом «что случилось».
— Катя, ты как будто не спала неделю.
— Я и не спала, — сказала я и села напротив. — Лена, мне нужно проверить: нет ли по моему дому каких-то движений. Запросы, заявления, хоть что-то. И ещё… мне нужно понять, мог ли мой муж сделать что-то без меня.
Лена молча закрыла дверь кабинета.
— Кто? Дмитрий? Твой? — она округлила глаза. — Да он же… приличный вроде.
— Он сейчас очень «приличный», — я выдохнула. — У него рядом появился Крылов. Слышала про такого?
Лена скривилась так, будто на язык попалась таблетка.
— Ещё бы. Он тут половину посёлков мечтает под коттеджи пустить. Слушай, Катя… — она наклонилась ближе. — Ты понимаешь, что если они уже начали, они не отстанут?
— Понимаю. Поэтому и пришла.
Лена открыла компьютер, начала что-то искать. Долго молчала, щёлкая мышкой. И с каждым её щелчком у меня внутри становилось всё суше и холоднее.
— Так… — сказала она наконец. — Смотри. Официально — пока чисто. Но есть один момент.
— Какой?
Лена повернула монитор ко мне.
— Был запрос на выписку по твоему объекту. Вчера. Из… частной конторы. По доверенности.
— По какой доверенности? — у меня перехватило дыхание.
— Не знаю. Я тут не вижу текст. Но запрос был. А значит, кто-то уже готовит бумажную дорожку.
Я почувствовала, как во рту появляется металлический привкус.
— Лена… — я проговорила медленно. — У меня нет доверенности. Я никому не давала.
Она посмотрела на меня и тихо сказала:
— Тогда либо подделали. Либо… у твоего мужа есть что-то, о чём ты не знаешь.
Я сидела и понимала: Дмитрий не просто болтал с толстосумом в саду. Он уже делал шаги. И теперь вопрос не в том, «помиримся ли мы», а в том, успею ли я остановить их до того, как мне принесут бумагу с «ваша подпись» и улыбнутся.
Домой я возвращалась в автобусе, зажатая между женщиной с сумками и подростком в наушниках. Пахло дешёвой курткой, бензином и чужими разговорами. А у меня в голове было одно: если Дмитрий решился на подделку — он способен на всё.
Я приехала, закрыла ворота, проверила замки, подняла голову к дому, как к живому существу.
— Не отдам, — сказала я вслух. — Хоть тресните.
И будто в ответ зазвонил телефон.
На экране — Дмитрий.
Я не хотела брать. Но взяла.
— Катя, — голос у него был другой. Слишком мягкий. — Давай спокойно. Я приеду, поговорим. Без криков.
— Ты уже поговорил. С Крыловым. И с моими документами, — сказала я.
Пауза.
— Ты где это… — он не договорил и резко сменил тон. — Слушай. Ты сейчас на эмоциях. Ты можешь всё испортить. Там серьёзные люди. Не лезь куда не надо.
— А ты мне сейчас запрещаешь защищать своё?
— Я тебе говорю: будь умнее. Подумай о последствиях.
Вот это «подумай о последствиях» прозвучало так, будто это не муж предупреждает, а посредник угрожает.
— Приезжай, — сказала я. — Только без сюрпризов.
— Буду через час.
Я отключила и поняла: он приедет не мириться. Он приедет додавливать. И мне надо быть готовой.
Я убрала со стола всё лишнее, положила телефон в карман — включила запись. Поставила у двери вторую цепочку, которую давно собиралась прикрутить, но всё не доходили руки. Дошли. В такие моменты руки доходят быстро.
И когда через час на улице хрустнули колёса, а калитка скрипнула, я уже стояла на крыльце, не прячась.
Дмитрий вошёл во двор не как гость, а как человек, который считает это место своим. Сумка через плечо, лицо небритое — будто специально делает вид «я страдаю». За ним, на удивление, не было никого. Но я знала: у таких людей никто не ходит рядом. Они приезжают позже, когда нужно.
— Я домой пришёл, — сказал он, остановившись у ступеней.
— Ты пришёл не домой. Ты пришёл туда, где тебя больше нет, — ответила я спокойно. — Говори, что тебе надо.
Он поднялся на одну ступень.
— Мне надо, чтобы ты прекратила истерику и подписала то, что нужно. Мы договорились о нормальных деньгах, Катя. Не будь дурой.
— «Мы» — это кто? Ты и Крылов? — я наклонила голову. — А я тут как кто? Как ручка, которой подписывают?
— Ты моя жена, — он сказал это так, будто это аргумент, который должен меня придавить.
— Была, — я поправила. — И жены так не продаются. Ты в курсе?
Он шагнул ещё ближе. И тут я впервые увидела в нём не мужа, а чужого опасного человека. Взгляд стал пустой — как у тех, кто решил и не свернёт.
— Катя, у меня нет времени, — произнёс он тихо. — Ты не понимаешь, во что я вляпался. Если ты сейчас начнёшь бегать, писать заявления, ты сделаешь хуже.
— Хуже кому? — я спросила. — Тебе?
Он сжал челюсть.
— Мне. Нам.
— «Нам» больше не существует, Дима. Есть ты, есть я, и есть мой дом.
И в этот момент где-то за воротами остановилась машина. Тяжёлая. Дорогая. Слишком знакомый звук.
Дмитрий на секунду отвёл взгляд — и я поняла: вот оно. Сюрприз приехал.
Калитка снова скрипнула, и во двор вошёл Виктор Семёнович Крылов, улыбаясь так, будто пришёл на праздник.
— А вот и я, — сказал он весело. — Катерина, не сердитесь. Мы же по-хорошему.
Я сделала вдох и почувствовала, как внутри поднимается злость — густая, тёмная, абсолютно трезвая.
— По-хорошему? — я улыбнулась. — Отлично. Сейчас поговорим. Только по-настоящему.
И я ещё не знала, что этот разговор вытряхнет наружу не только их планы, но и то, что Дмитрий прятал от меня весь последний год — и что вторая часть этой истории будет уже не про участок и дом, а про то, как легко человек продаёт другого, когда его прижали к стенке.
Крылов шёл по двору так уверенно, будто у него в кармане уже лежит ключ от моего замка. Смотрел по сторонам, как хозяин: вот тут можно расширить проезд, тут снести сарай, тут поставить забор повыше. На меня — ласково, почти отечески, и от этого ласкового хотелось вытереть руки.
— Катерина, вы не слушайте его, — он кивнул на Дмитрия. — Он у вас человек нервный. Всё близко к сердцу. А дело-то простое.
— Простое? — я спустилась на ступеньку ниже, чтобы быть с ними на одном уровне. — Простое — это когда приходят, здороваются и спрашивают, не хочу ли я продать. А не когда в мой двор вваливаются с готовой схемой.
Дмитрий нервно кашлянул.
— Катя, давай без пафоса. Виктор Семёнович просто…
— Просто что? — перебила я. — Просто решил, что я подпишу? Как ты ему сказал?
Крылов не моргнул.
— Я привык, что люди понимают выгоду, — спокойно ответил он. — Вы же не бедствуете, вижу. Но деньги — это свобода. А вы здесь привязаны к земле, к ремонту, к вечному «то потекло, то сломалось». Я предлагаю выйти из этого.
— А я не просила меня «выводить», — сказала я. — Особенно руками моего мужа.
Дмитрий резко вмешался:
— Я твой муж! И я тоже имею право решать!
— Решать ты будешь в своей жизни, — я повернулась к нему. — А в моей ты уже нарешал. Скажи лучше: что за доверенность? Лена сказала, был запрос.
Крылов чуть прищурился. Дмитрий дёрнулся, как будто его ткнули в больное место.
— Какая Лена? — он попытался сделать вид, что не понял.
— Не прикидывайся. Была доверенность? — я повторила громче.
Крылов вздохнул, как учитель, которому надо объяснять очевидное.
— Катерина, давайте так. Мы взрослые люди. Если вы сейчас начнёте устраивать сцены, вы проиграете время. А время — это деньги. Я не люблю тратить время зря.
— А я не люблю, когда меня пытаются поставить в позу, — ответила я. — Так что давайте прямо: что вы уже сделали?
Крылов посмотрел на Дмитрия. Дмитрий сжал ремень на сумке, будто хотел удержаться за него, чтобы не сорваться.
— Катя… — он начал тихо. — Я… я хотел как лучше.
— Не трогай это «как лучше», — отрезала я. — Оно у тебя всегда означает «как мне выгоднее». Говори факты.
Он поднял глаза, и в них наконец мелькнул страх. Не за меня — за себя.
— У меня долги, — выдавил он. — Большие.
Тишина встала такая, что я услышала, как где-то в саду щёлкнула ветка.
— Какие долги? — я спросила ровно.
— Я… я взял деньги. Под ремонт конторы, — он заговорил быстро, путая слова. — Потом ещё. Там проценты. Я думал, перекрою. Потом не получилось. Потом… Катя, я не хотел тебя втягивать.
— Ты не хотел меня втягивать, поэтому решил продать мой дом? — я засмеялась, но смех вышел сухой. — Логично.
Крылов вмешался почти ласково:
— Дмитрий Игоревич попал в неприятную историю. Бывает. Вы же семья. Семья должна помогать.
— Семья? — я посмотрела на Дмитрия. — Ты мне год говорил, что «всё нормально», что «мы справимся», что «не переживай». А сам в это время что делал? На кого ты брал? На себя? Или…
Я не договорила, потому что Дмитрий опустил глаза. И это было хуже любого ответа.
— На меня, — сказала я медленно. — Ты брал на меня?
— Я… — он заикнулся. — Там… была возможность оформить через… ну, ты же не работаешь официально сейчас, у тебя хорошая история по платежам…
У меня в ушах зашумело.
— Ты использовал мои данные? — я шагнула к нему. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал?
— Катя, успокойся, — он поднял руки, будто я собиралась его ударить. — Это временно! Я хотел закрыть! Я…
— Закрыть чем? — я почти прошептала. — Мной?
Крылов смотрел на нас с интересом, как человек, который пришёл на спектакль и получил больше, чем ожидал.
— Давайте без истерики, — сказал он. — Есть решение. Вы продаёте объект, закрываете вопросы, покупаете себе квартиру. Всё цивилизованно.
— Цивилизованно? — я повернулась к нему. — Вы ночью мне звонили и намекали на «подписи». Это у вас так цивилизация выглядит?
Он слегка пожал плечами.
— Я говорил о последствиях. Я не угрожал. Вы неправильно слышите.
— Я слышу идеально, — сказала я и достала телефон из кармана. — И записываю тоже идеально.
Дмитрий побледнел.
— Ты записываешь? — прошипел он. — Ты вообще… ты мне жизнь ломаешь!
— Ты мне её уже ломал, — ответила я. — Просто я раньше не знала.
Крылов сделал шаг вперёд, понизил голос:
— Катерина, не надо этой самодеятельности. Записи… заявления… вы же понимаете, куда вы лезете. Дмитрий Игоревич вам не всё сказал.
— О, ещё не всё? — я посмотрела на Дмитрия. — Давай. Добивай.
Он молчал. Тогда Крылов, будто решив ускорить процесс, сказал спокойно, почти буднично:
— Ваша подпись уже «появлялась» в некоторых бумагах. Ничего страшного, так делают, когда в семье доверие.
У меня потемнело в глазах.
— Что значит «появлялась»? — спросила я.
Дмитрий резко повернулся к Крылову:
— Виктор Семёнович, не надо…
— А почему не надо? — Крылов улыбнулся. — Пусть знает. Ей же проще будет принять решение.
Я медленно вдохнула. Сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.
— Дмитрий, — сказала я тихо. — Ты подделывал мою подпись?
Он дернулся, будто хотел убежать, но ноги не слушались.
— Катя, это… — он сглотнул. — Это не то, что ты думаешь.
— Это ровно то, что я думаю, — ответила я. — Ты украл у меня не дом. Ты украл у меня безопасность.
Я развернулась и пошла к двери. Не потому что сбежала — потому что мне нужно было сделать одно. Очень конкретное.
Они остались во дворе. Я слышала, как Дмитрий торопливо говорит:
— Подождите, Катя! Ну подожди!
Я вошла в дом, закрыла за собой дверь, поставила цепочку. Взяла серую папку, открыла, вытащила документы и положила на стол. Рядом — паспорт. Рядом — телефон. И набрала номер, который у меня был записан ещё с прошлого года, когда соседка судилась с бывшим.
Дежурная часть.
— Алло, — сказала я. — Я хочу сообщить о попытке мошенничества с недвижимостью и о подделке подписи. Адрес такой-то. Люди сейчас на участке.
На том конце попросили уточнить фамилии. Я назвала. И почувствовала странное спокойствие: когда делаешь шаг, страх отходит. Страх любит, когда ты сидишь и жмёшься. А когда ты встаёшь — он скрипит зубами и уходит в угол.
Я вышла обратно на крыльцо. Дмитрий метнулся ко мне:
— Ты что сделала?!
— То, что должна была сделать давно, — ответила я.
Крылов тихо рассмеялся.
— Вызвала полицию? — он спросил с лёгким презрением. — Ну-ну. Вы думаете, они сейчас прибегут и будут вас защищать?
— Не знаю, — я пожала плечами. — Но я знаю другое: у меня есть запись. У меня есть факт запроса по доверенности, которую я не давала. И у меня есть ваш разговор про «подпись уже появлялась». Это достаточно для начала.
Дмитрий вдруг сорвался на крик:
— Ты понимаешь, что ты делаешь?! Они мне голову снимут! Ты мне всю жизнь…
— А ты мне её уже снял, Дима, — перебила я. — Только без крови, аккуратно. Как ты умеешь: «по форме».
Он шагнул ближе, и я снова увидела в нём ту пустоту, которая опаснее кулака. Он мог вцепиться, мог толкнуть, мог вырвать телефон. И я, чтобы не дать ему шанса, громко сказала:
— Не подходи. Я всё записываю. Ещё шаг — и будет второе заявление. Уже о насилии.
Это слово подействовало на него, как холодный душ. Он остановился. Затряс губами.
Крылов вздохнул, посмотрел на часы.
— Катерина, вы делаете большую ошибку, — сказал он почти мягко. — Вам с этим жить.
— Я с этим жить не буду, — ответила я. — Я с этим разберусь.
Через двадцать минут во двор заехала старая машина с мигалкой — не киношная, обычная, пыльная. Два сотрудника вышли без спешки, но с лицами «опять семейные разборки». Я подошла первой, не давая Дмитрию открыть рот.
— Добрый день. Я собственник. Эти двое пытаются принудить меня к продаже и обсуждают подделку подписи. Вот запись разговора, — я протянула телефон. — И вот документы. Плюс — был запрос по доверенности, которую я не давала.
Один из сотрудников посмотрел на Дмитрия и приподнял бровь.
— Дмитрий Игоревич? Нотариус?
Дмитрий побледнел ещё сильнее. Крылов сделал вид, что его это не касается: руки в карманы, улыбка «я тут случайно».
— Это семейное, — быстро сказал Дмитрий. — Она истерит. Мы просто обсуждали…
— Обсуждали подделку подписи? — спокойно уточнила я.
Сотрудник взял телефон, послушал фрагмент. Лицо у него чуть изменилось — не драматично, но заметно: когда слышишь, как взрослые мужчины спокойно говорят о «подпись появлялась», настроение уходит.
— Пройдёмте, — сказал он Дмитрию. — Поговорим отдельно.
Крылов хмыкнул:
— Да вы что, ребята… Это же разговоры.
Второй сотрудник повернулся к нему:
— А вы кто?
— Я? — Крылов улыбнулся шире. — Я инвестор. Хотел купить.
— Здесь сейчас никто ничего не покупает, — сухо ответили ему. — Сядьте в машину и подождите.
И вот тут Крылов впервые перестал улыбаться. На секунду. Ровно на секунду. Потом снова натянул выражение лица, но глаза стали ледяные.
Пока одного из них уводили к машине, Дмитрий оглянулся на меня. В его взгляде было всё сразу: злость, мольба, обида, паника.
— Катя, — сказал он тихо. — Ты же меня добьёшь.
— Нет, Дима, — ответила я. — Я просто перестала быть удобной.
Дальше всё пошло быстро и неприятно, но без театра. У меня приняли объяснение. Попросили скинуть запись. Сказали, что будут разбираться с доверенностью, что нужно будет идти и писать заявление официально — я кивала, потому что это была наконец нормальная реальность, а не их липкая «по-хорошему».
Крылов уехал не сразу. Сидел в своём чёрном авто у ворот и смотрел, как уезжает полицейская машина с Дмитрием. Перед тем как тронуться, он опустил стекло.
— Катерина, — сказал он ровно. — Вы себе врагов делаете.
— Я их не делаю, — ответила я. — Я их выявляю.
Он чуть усмехнулся и уехал, оставив после себя запах дорогого бензина и чувство, будто по двору прошёлся чей-то грязный сапог.
Я вошла в дом и впервые за эти дни почувствовала не торжество — нет, торжествовать было нечему, — а пустоту. Такую, когда из тебя вынули кусок, который ты считала частью себя. Я обошла комнаты, тронула подоконник, провела ладонью по стене, как будто проверяла: всё ещё моё? Дом стоял. Дом молчал. Дом был на месте. А вот «мы» исчезло.
Вечером мне снова позвонили. На этот раз — не Крылов. Дмитрий.
Номер определился. Я взяла.
— Катя, — голос у него был хриплый, сломанный. — Ты… ты довольна?
— Нет, — сказала я честно. — Я устала.
— Они меня… отпустили пока, — он сглотнул. — Но сказали, будет проверка. Катя, я не хотел… Я думал, выкручусь.
— Ты думал, выкрутишься моими руками, — ответила я. — Слушай. Я не буду тебя спасать. Даже если ты сейчас начнёшь плакать. Ты меня продал. И это не метафора.
— Я тебя любил, — пробормотал он. И в этом «любил» было столько жалости к себе, что меня даже не кольнуло.
— Любовь — это не когда ты берёшь на человека кредиты и подделываешь подпись, — сказала я. — Любовь — это когда говоришь правду, даже если она тебе не выгодна.
Он молчал, потом тихо сказал:
— Мне некуда идти.
— Это уже твоя проблема, — ответила я. — Уходить надо было в тот момент, когда ты решил, что я «подпишу». Всё. Не звони.
Я отключила и сидела долго, не двигаясь. На кухне было тихо, слышно было, как где-то капает вода — кран опять подтекает, надо чинить. Быт не ждёт, когда тебе больно. Быт вообще никого не жалеет.
На следующий день я поехала в город — писать заявление, оформлять запреты на действия без личного присутствия, бегать по кабинетам. Меня гоняли, как всех: «вот тут подпишите», «вот тут копию», «приходите завтра». Но я делала всё методично, без слёз. Слёзы — это роскошь для тех, у кого рядом есть человек, который тебя держит. У меня рядом больше никого не было.
К вечеру я вернулась домой и увидела у ворот Дмитрия. Стоит, с пакетом, как бедный родственник. Не врывается. Не орёт. Просто стоит.
Я остановилась, не выходя из машины.
Он подошёл на пару шагов, но не ближе.
— Катя, — сказал он тихо. — Можно… я хоть вещи заберу? Свои. И… — он помялся. — Я понял. Я всё понял. Я был дурак.
Я смотрела на него и вдруг поймала себя на страшной мысли: он правда не понимает. Он думает, что это история про «ошибся», «исправлюсь», «дай шанс». А это история про то, что человек однажды решил, что ты — инструмент. И назад уже не откатишь.
— Заберёшь, — сказала я. — Но не сегодня. Я вызову участкового, чтобы всё было при свидетелях. И ты больше не заходишь сюда один. Никогда.
Он вздрогнул.
— Ты мне не доверяешь?
— Ты сам постарался, — ответила я.
Он стоял, опустив голову, потом вдруг поднял взгляд:
— А если меня… если меня посадят?
— Тогда ты будешь думать о последствиях. Впервые по-настоящему, — сказала я.
Я закрыла ворота перед его носом. Без злости — просто как закрывают дверь в комнату, где закончился воздух.
Ночью я легла, но сон не шёл. Я слушала дом: как трещит дерево, как ветер шевелит листья, как где-то за стеной шуршит мышь. И думала: сколько лет я жила рядом с человеком и не знала, что в нём есть это — готовность продать меня вместе с моими стенами.
Утром я встала, сварила кофе, открыла окно. Сад был всё такой же — яблоня, трава, курицы. Обычная жизнь. Только теперь она была моя без всяких оговорок.
Я посмотрела на дом и сказала себе вслух:
— Меня не купили. И не сломали.
И впервые за долгое время это звучало не как бравада, а как факт. Финал.
Конец.