Я заметила это случайно. Полбатона пропало из хлебницы, а колбасы в холодильнике стало меньше ровно на три кружка. Подумала – показалось. Устала после смены, вот и мерещится.
Но на следующий день история повторилась. И через день тоже.
Митя сидел за столом, болтал ногами и смотрел в окно. Семь лет, первый класс, подбородок чуть выдаётся вперёд – в деда пошёл, мой папа точно так же челюсть выставлял, когда молчал о важном. Я тогда ещё подумала мельком: папа бы понял, что происходит. Он всегда понимал.
– Мить, – сказала я осторожно. – Ты хлеб брал?
Он не вздрогнул. Даже не повернулся. Только плечи чуть поднялись.
– Какой хлеб?
Врал. Я знала, как он врёт – голос становится выше, и он начинает переспрашивать.
Но я не стала давить. Решила подождать.
Квартира у нас маленькая – двушка в пятиэтажке, третий этаж. Папа оставил, когда ушёл. Пять лет уже. Целая жизнь – и в то же время один долгий день. Иногда мне кажется, что вчера хоронили, а иногда – целая вечность.
Я работала уборщицей в бизнес-центре, две смены подряд. Руки красные, костяшки потрескались от воды и химии. Зато деньги стабильные, да и времени много не занимает, если привыкнуть. Вот только на сына этого времени почти не оставалось.
И теперь – еда пропадает. Каждый день.
***
Три дня я наблюдала.
Каждое утро, пока собиралась на работу, Митя вставал раньше обычного. Я слышала, как хлопает дверца холодильника. Как шуршит пакет. Как тихо щёлкает замок входной двери.
В первый раз я подумала – в школу торопится. Во второй – к другу зашёл. В третий уже не верила ни во что.
На четвёртый день я не выдержала.
Вышла из подъезда на десять минут раньше, спряталась за углом соседнего дома. Ждала.
Утро было холодное, начало октября. Я стояла у стены и чувствовала, как ветер забирается под куртку. Но не двигалась.
Митя появился через пять минут. В руках – свёрток, завёрнутый в газету. Он шёл быстро, оглядываясь, но меня не заметил. Я пошла следом, держась на расстоянии.
Он дошёл до конца улицы, свернул к старым гаражам, потом – к заброшенному сараю. Место гиблое, я туда сына никогда не пускала. Раньше здесь дома стояли, потом их расселили, а сносить так и не снесли. Остались фундаменты, бурьян да покосившийся сарай с дырявой крышей.
Я помнила это место. Папа сюда меня водил, когда я была маленькая. Говорил – здесь он жил до свадьбы, до мамы. Потом дом снесли, а он переехал.
Митя остановился метрах в десяти от сарая.
Присел на корточки.
И тут я увидела собаку.
Рыжая, среднего размера, с грязной свалявшейся шерстью. Она стояла поодаль и не двигалась. Смотрела на сына настороженно, готовая в любой момент сорваться с места.
Митя развернул свёрток. Положил на землю хлеб и три кружка колбасы. Отступил назад.
Собака не пошевелилась.
Он отступил ещё.
Она ждала.
Он отошёл метров на десять – и тогда собака подошла к еде. Понюхала. Взяла в зубы – и я думала, что она сейчас начнёт есть, но нет.
Она развернулась и ушла. С едой в зубах. Скрылась за сараем.
Митя постоял ещё минуту, глядя ей вслед, потом понуро побрёл обратно. Я еле успела спрятаться за бетонным блоком.
На обратном пути он шёл не торопясь. Плечи опущены, руки в карманах. Я смотрела ему в спину и не понимала – радоваться или тревожиться.
Мой сын. Семь лет. Тайком кормит бездомную собаку. А та даже не ест при нём.
***
Вечером я устроила допрос. Не сердито – мягко. Дождалась, пока он поужинает, пока ляжет в постель. Села рядом, включила ночник.
– Мить, расскажи про собаку.
Он замер. Потом повернулся.
– Ты видела?
– Видела.
Несколько секунд он молчал. Потом сел в кровати и прислонился к стене. Не плакал, не оправдывался. Просто смотрел на меня.
– Три года, мам, – сказал он тихо. – Каждый день. Я когда в садик ходил, видел её. Она голодная была, рёбра торчали. Я стал носить.
С четырёх лет. Я тогда ещё с папиной смертью справиться не могла, работу искала, не до ребёнка было толком. Кормила, одевала, в садик водила – но по-настоящему не видела. А он, оказывается, всё это время тайком носил еду бездомной собаке.
– Почему не сказал?
Митя сжал губы в тонкую линию – так он делал перед чем-то важным, перед решением.
– Ты бы запретила. Сказала бы – блохи, грязь, болезни. Я знаю.
Он был прав. Я бы так и сказала. Я бы запретила. А он бы всё равно продолжил – только прятался бы тщательнее.
– А она хоть ест?
– Нет. – Он покачал головой. – Никогда при мне. Ждёт, пока уйду. Я специально пробовал остаться – не подходит. Только когда я далеко, тогда берёт.
– Может, боится.
– Не боится. – Митя посмотрел на меня серьёзно, по-взрослому. – Она берёт еду и уносит. Каждый раз. Куда-то за сарай. Я не знаю куда. Пробовал пойти следом – но она чует. Останавливается и ждёт, пока я уйду.
Мне стало не по себе. Столько времени мой сын носил еду собаке, которая её даже не ела. Уносила куда-то. Каждый день.
– Хочешь узнать куда? – спросила я.
Он кивнул. Глаза загорелись – впервые за весь разговор.
– Тогда завтра пойдём вместе. Спрячемся как следует и посмотрим.
***
На следующий день мы вышли на час раньше.
Я позвонила на работу, сказала – задержусь. Начальница проворчала что-то недовольное, но отпустила. Не впервой.
Я взяла с собой кусок варёной курицы – собаки её любят больше колбасы. Митя нёс хлеб, привычно завёрнутый в газету.
Мы подошли к сараю. Митя положил еду на привычное место – там уже протоптана была дорожка в траве. Потом мы отошли далеко, метров на тридцать, и спрятались за грудой битого кирпича. Я чувствовала себя глупо – взрослая женщина под сорок, сидит в засаде на бездомную собаку. Но Митя весь светился, и я не могла его подвести.
Ждать пришлось минут двадцать.
Ноги затекли, спина заныла. Я сидела неудобно, прижавшись к холодным кирпичам, и думала – зачем мне это? Собака и собака. Бездомная. Ну кормит её сын – и что? Добрый ребёнок, хорошее качество.
Но что-то не давало покоя. Что-то в этом месте, в этой ситуации. Как будто я должна была здесь оказаться.
Собака появилась из-за угла сарая.
Она двигалась осторожно, принюхиваясь к воздуху. Подошла к еде не сразу. Взяла курицу в зубы – и пошла обратно, за сарай.
Мы переглянулись с Митей и осторожно двинулись следом. Я показала ему – тихо, по траве, не шуметь.
Собака обогнула сарай. За ним, оказывается, была ещё одна стена – остаток старого фундамента. И в этой стене – пролом. Собака нырнула внутрь.
Я остановилась. Митя рванулся вперёд, но я схватила его за плечо.
– Тихо, – прошептала я. – Не спугни.
Мы подкрались к пролому и заглянули внутрь.
То, что я увидела, заставило меня прижать ладонь ко рту.
В углу, на куче тряпья и старых газет, лежали щенки. Четыре крошечных рыжих комочка. Они слепо тыкались носами, попискивали тонко, как котята. А собака – их мать – аккуратно положила курицу рядом с ними.
Нет. Не рядом с ними.
Там была ещё одна собака.
Старая. Тощая. С почти белой мордой и мутными глазами. Она лежала на боку, и было видно, что встать ей тяжело. Может, больная. Может, просто старость взяла своё. Задняя лапа торчала под неестественным углом – давняя травма, похоже.
Рыжая подтолкнула курицу носом к старой. Та подняла голову и начала есть – с трудом двигая челюстями. А щенки тем временем подползли к матери и принялись сосать молоко.
– Мам, – прошептал Митя. Голос дрожал. – Она делилась. Всё это время – делилась.
Я смотрела и не могла отвести глаз.
Мой сын носил еду собаке. А та все эти годы кормила другую – ту, которая сама уже не могла добыть пропитание. Больную, старую, беспомощную. И своих детей.
Бездомная собака делала то, на что многие люди не способны.
Слёзы сами покатились по щекам. Я даже не пыталась их остановить.
***
Мы простояли там долго. Минут десять, может, больше. Потом осторожно отошли, чтобы не беспокоить.
По дороге домой Митя молчал. И я молчала. Не было слов. Да и зачем слова, когда и так всё понятно.
Вечером я позвонила знакомой из ветклиники. Рассказала ситуацию. Она обещала помочь – приехать, осмотреть собак, щенкам сделать прививки.
– Старую, скорее всего, придётся усыплять, – сказала она осторожно. – Если совсем плохая. Чтобы не мучилась.
Я не стала говорить это Мите. Но в груди что-то сжалось.
На следующий день мы пришли снова. Принесли еды побольше – целую сумку. Курица, хлеб, каша, даже собачьи консервы купила.
И я решилась подойти ближе.
Рыжая напряглась, но не убежала. Смотрела на меня внимательно, наклонив голову набок. Задняя левая лапа ступала чуть неровно – старая травма, наверное.
И тут я заметила.
Пятно на груди. Белое на рыжем, неровный овал размером с ладонь. Как клякса.
Я остолбенела.
Это пятно. Я его видела. Давно. На старой фотографии у мамы в доме.
– Митя, – сказала я хрипло. – Принеси из логова... посмотри, там есть что-нибудь. Ошейник, может. Или что-то ещё.
Сын кивнул и нырнул в пролом. Я слышала, как он шуршит там, в полутьме, переворачивает тряпки. Через минуту вылез обратно.
В руках – старый кожаный ошейник. Потёртый, почти развалившийся, с потускневшей пряжкой. И с надписью на внутренней стороне. Буквы почти стёрлись от времени и влаги, но разобрать ещё можно.
«Тайга».
У меня подкосились ноги.
– Мам? – Митя испуганно подхватил меня под локоть. – Мам, ты чего?
– Это... – Я не могла говорить. Горло перехватило. – Это папина собака. Моего папы. Твоего дедушки.
Митя смотрел на меня непонимающе.
– Какого дедушки?
Он его почти не помнил. Ему было два года, когда папа умер. Для Мити дед – это фотография на полке да рассказы бабушки.
– Отец держал собаку, – сказала я, когда смогла говорить. – Здесь, недалеко. Он тут жил до того, как женился на маме. В старом доме – его давно снесли, остался только фундамент. И сарай. Собаку звали Тайга, он подобрал её щенком. Когда папа умер... она убежала. Мы искали её, объявления развешивали, по приютам ездили. Но не нашли. Думали – погибла или кто-то увёз.
Я посмотрела на собаку. Она стояла и смотрела на меня в ответ. Настороженно, но без страха. Как будто тоже узнавала.
– Всё это время, – прошептала я. – Она ждала его здесь. Возле старого дома. Там, где когда-то жила с ним.
***
Мы поехали к маме.
Зоя Павловна жила одна в частном доме на окраине города. В том самом, куда папа переехал после свадьбы. Дом большой, старый, с резными наличниками и огромным садом. Раньше там всегда было шумно – папа, мама, я, собаки, кошки. Теперь – тишина. Пустые комнаты. Мама одна.
Она встретила нас у калитки. Невысокая, худая, в папиной вязаной кофте – рукава закатаны в три оборота, чтобы руки не болтались. Говорит тихо, каждую фразу заканчивает на полутоне ниже.
Когда я рассказала, что нашли Тайгу, мама сначала не поверила.
– Не может быть, – сказала она, и голос дрогнул. – Столько времени прошло. Собаки столько не живут на улице. Особенно одни.
– Она выжила. – Я показала ей фотографию с телефона, которую успела сделать утром. – Смотри. Пятно на груди.
Мама взяла телефон обеими руками. Пальцы дрожали.
– Тайга, – прошептала она. – Танечка. Папина Тайга.
Она произнесла это имя так, как говорила о чём-то очень ценном. И я вспомнила – папа называл её Танечкой. Тайга – официально, для документов и ветеринара. А Танечка – когда никто не слышит. Или когда думал, что не слышат.
– Надо её забрать, – сказала мама твёрдо. – И щенков. Всех.
– А старую собаку? – спросил Митя. – Она тоже там живёт. Тайга её кормила. Всё это время.
Мама посмотрела на внука. Долго, внимательно. Потом положила руку ему на плечо.
– Всех, – повторила она. – Всех заберём. Папа бы так хотел.
Папа бы так хотел. Я услышала эти слова – и что-то в груди отпустило. Все эти годы я носила в себе тяжесть. Папа ушёл внезапно, от сердца. Не успев ничего закончить – дела, разговоры, несказанные слова. Мы даже толком не попрощались.
А оказалось – он оставил нам Тайгу. И мы наконец её нашли. Вернее, мой сын нашёл. Сам того не зная.
***
Забирать собак оказалось непросто.
Тайга мне не доверяла. Сын – другое дело, к нему она подходила, брала еду из рук, даже позволяла погладить. Но меня обходила стороной, держала дистанцию.
Ветеринар приехала и осмотрела всех. Щенки здоровы, Тайга – тоже, только истощена. А старая собака... Врач покачала головой.
– Ей лет двенадцать, не меньше. Износилась вся. Удивительно, что вообще жива до сих пор.
– Она мучается? – спросила я.
– Нет. Просто устала. Если хотите, можем облегчить...
– Нет, – сказала я быстро. – Пусть сама. Когда время придёт.
Врач кивнула.
– Тогда заберите её. Пусть доживёт в тепле, на мягкой подстилке. Заслужила.
Два дня мы приходили к сараю. Приносили еду, сидели рядом. Я не двигалась, не пыталась подойти. Просто была рядом.
На третий день Тайга подошла ко мне сама.
Обнюхала руку. Ткнулась холодным носом в ладонь. Посмотрела – прямо в глаза.
Я расплакалась. Прямо там, у старого сарая, на холодной октябрьской земле. Митя обнял меня, а Тайга стояла рядом и смотрела. Не уходила. Как будто понимала.
***
Мы забрали всех.
Щенков оказалось четверо – три девочки и мальчик. Все рыжие, все с белыми пятнышками. Кто-то на груди, кто-то на лапе, у одной – на кончике хвоста. Как метки. Как семейная печать.
Маме привезли Тайгу и щенков. Старушку – так мы её стали звать – я оставила себе. В квартире было проще ухаживать, не надо по лестницам спускаться.
Митя сначала расстроился, что Тайга будет жить не с нами.
– Почему бабушке? Она же наша собака!
– Смотри. – Я показала ему, как бабушка обнимает Тайгу. Как прижимается лицом к её шерсти. Как плачет. – Бабушке нужнее. Она одна в большом доме. А у нас Старушка.
Митя подумал. Сжал губы – так, как делал перед важным.
– Ладно, – сказал он наконец. – Бабушке нужнее.
***
Прошёл месяц.
Старушка лежала на своей подстилке в углу комнаты, у батареи. Она почти не вставала, только ела понемногу и иногда смотрела в окно. Я не знаю, о чём думают собаки. Но мне казалось – она вспоминает. Или просто отдыхает. Впервые за долгое время – по-настоящему отдыхает.
Тайга у мамы освоилась быстро. Щенки росли, носились по двору, грызли всё подряд. Мама ожила – голос стал громче, движения быстрее. Она возилась с ними целыми днями и звонила мне каждый вечер.
– Танечка сегодня на папино кресло залезла, – говорила она. – Помнишь, он ругался, а сам её не гнал? Говорил – ну куда я её дену, она же привыкла.
Я помнила. И плакала. И смеялась.
Однажды мама позвонила с особенными новостями.
– Вера, – сказала она, и голос был странный – взволнованный и тихий одновременно. – Приезжайте. С Митей. Хочу показать кое-что.
Мы приехали в субботу.
Мама встретила нас во дворе. Тайга крутилась рядом, виляла хвостом. Митя присел, и она сразу сунула нос ему в ладони.
– Пойдём, – сказала мама.
Она повела нас в дом, по тёмному коридору, в папину комнату. Ту самую, которую не трогали с его ухода. Мама не могла там убираться – слишком больно. Я заходила пару раз, но ненадолго. Как в музей. Посмотреть – и уйти.
Но сейчас дверь была открыта настежь.
На стене висела фотография. Старая, в деревянной рамке. Папа сидит на крыльце этого самого дома. А рядом – собака. Рыжая, с белым пятном на груди. Положила голову ему на колени. И смотрит в камеру.
Тайга вошла следом за нами. Остановилась на пороге. Посмотрела на фото.
Митя присел на корточки – как делал всегда, когда хотел быть с ней на одном уровне.
Тайга подошла к нему. И положила голову ему на колени.
Точно так же. Как на той фотографии. Как когда-то – деду.
Мама прижала руку к губам. Я стояла и не могла пошевелиться.
– Папа бы радовался, – сказала мама сквозь слёзы. – Очень бы радовался.
Митя гладил Тайгу по голове. Молча. Так же молча, как все эти годы носил ей еду. Не для славы, не для похвалы. Просто потому что так правильно.
И я поняла: она не просто собака, которую мы нашли. Это папина любовь, которая ждала нас всё это время. Ждала терпеливо, не уходила, даже когда хозяина не стало. А мой сын – маленький мальчик, который ничего не знал о дедушке – кормил её с четырёх лет.
Папа бы понял.
Он бы всё понял.
***
Старушка ушла через три недели после того, как мы её забрали.
Тихо, во сне. Митя нашёл её утром – она лежала на подстилке, спокойная, как будто просто уснула.
Он не плакал. Погладил её по голове и сказал:
– Она дождалась тёплой постели. Успела.
Мы похоронили её в саду у бабушки. Под старой яблоней, рядом с папиной скамейкой. Митя сам выкопал ямку. Бабушка принесла цветы.
А Тайга стояла рядом и смотрела. Не скулила. Просто стояла. Прощалась.
***
Прошло полгода.
Тайга теперь живёт у бабушки, как положено – в доме, на мягком коврике. Бегает по двору, воспитывает щенков. Двух уже пристроили хорошим людям – соседи взяли, очень просили. Двух мама оставила себе. Говорит – в доме должны быть собаки. Папа бы одобрил.
Митя ездит к бабушке каждые выходные. Возится с Тайгой, гоняет щенков по двору. Смеётся – громко, заливисто.
Он изменился. Стал больше говорить, чаще улыбаться. Как будто годы молчаливого упрямства ушли вместе с тайной. Как будто он наконец разрешил себе быть обычным ребёнком.
А я иногда смотрю на него – на этот подбородок, выставленный вперёд – и думаю: папа, ты всё-таки до нас дотянулся. Через собаку. Через внука. Через украденную колбасу.
***
Вчера был папин день рождения. Мы поехали на кладбище – впервые не только с цветами.
Тайга сидела у оградки и смотрела на памятник. Не скулила, не рвалась. Просто сидела. Как будто понимала, где находится.
Мама положила на могилу свежий венок. Митя – маленький букет ромашек, сам нарвал у бабушки в саду.
А я стояла и думала: вот оно. То, чего не хватало все эти годы. Не цветы и не слова. А вот это – собака, которая дождалась. Которая не ушла. Которая ждала, пока мы её найдём.
Тайга поднялась. Подошла к памятнику. Обнюхала. Потом обернулась и посмотрела на Митю. Так, как смотрят собаки, когда говорят: я рядом. Я никуда не уйду. Я буду ждать – сколько понадобится.
Митя присел и обнял её.
– Дед, – сказал он негромко, глядя на фотографию на памятнике. – Она хорошая. Ты правильную собаку завёл.
Я не знаю, слышат ли нас те, кто ушёл. Но в тот момент ветер тронул листья на берёзе над могилой. Солнце вышло из-за облаков. И мне показалось – показалось – что где-то далеко папа улыбается.
Тайга гавкнула. Один раз, коротко.
Как будто тоже это почувствовала.
И мы пошли домой. Все вместе.