Батарея под окном едва теплилась. Зоя Павловна натянула на плечи шерстяную кофту – ту, что вязала ещё в девяносто втором, – и посмотрела на шкаф в углу комнаты. Три месяца прошло. А она всё не могла заставить себя открыть эту дверцу.
Там висели вещи Фёдора.
Она знала каждую – серый пиджак в ёлочку с вытертыми до блеска локтями, клетчатая рубашка, которую он надевал по праздникам, коричневый свитер с заштопанным рукавом. Все годы на пенсии он отдавал ей всё до копейки. Ни разу – ни разу за эти годы – она не видела, чтобы он потратил на себя хоть рубль.
– Зоя, купи себе сапоги, – говорил он каждую осень.
– Обойдусь, – отвечала она. – Старые ещё походят.
И покупала ему носки. Тёплые, шерстяные, чтобы ноги не мёрзли на рыбалке. А он ворчал, что она транжирит деньги.
Телефон на тумбочке зазвонил. Зоя вздрогнула.
– Баб, это Катя. Мы с Лёшкой приедем в субботу. Поможем разобрать.
– Не надо, – сказала Зоя, хотя горло сжалось. – Я сама.
– Баб. Три месяца уже.
Она хотела возразить, но Катя уже повесила трубку. Внучка была деловитая, вся в отца – если решила, значит, приедет. И Лёшка за ней. Он всегда за ней.
***
В субботу они появились к одиннадцати. Катя – в тёмном пальто, с сумкой продуктов. Лёша – в куртке не по погоде, мёрз, но улыбался.
– Ба, у тебя холодина! – Он потёр ладони. – Батареи вообще работают?
– Работают, – ответила Зоя. – Просто дом старый.
– Надо мастера вызвать. Или управляющую компанию задолбать.
– Ничего. Привыкла.
Катя молча прошла на кухню, разложила продукты. Курица, картошка, морковь. И банка мёда – Зоя любила мёд с чаем. Внучка помнила.
– Баб, – позвала Катя, – давай сначала покормлю вас, а потом за шкаф возьмёмся.
– Можно и сразу за шкаф. Я не голодная.
Но Катя уже гремела кастрюлями.
Лёша подошёл к бабушке, обнял за плечи. Он был выше её на голову, но обнимал осторожно, будто боялся сломать.
– Ба, тяжело одной?
Зоя промолчала. Что тут скажешь? Полвека вместе. А теперь – стена напротив, и никто не храпит по ночам.
– Лёш, иди Кате помоги, – сказала она. – Нечего над бабкой стоять.
Он потеребил мочку уха – всегда так делал, когда волновался, – и ушёл на кухню.
***
После обеда Катя сама открыла шкаф.
Зоя смотрела на неё со стула – подойти не могла, ноги не держали. И не от старости. Просто там, в шкафу, ещё пахло Фёдором. Одеколоном «Саша», который он покупал раз в год на двадцать третье февраля. И ещё чем-то – то ли деревом, то ли просто временем.
– Баб, это отдать? Или выбросить?
Катя держала в руках старую фуфайку. Засаленную, с дыркой на рукаве.
– На дачу вози, – сказала Зоя. – Пригодится.
Катя кивнула, сложила в мешок. Потом достала рубашки – одну, вторую, третью. Свитер коричневый. Носки в пакете.
– Носки новые, – заметил Лёша. – Даже не распакованы.
– Я ему к Новому году купила, – сказала Зоя. – Не успел надеть.
Лёша отвернулся к окну. Катя продолжила молча.
Потом она достала пиджак. Серый, в ёлочку, с вытертыми локтями. Фёдор носил его на все праздники – и на свадьбу Тамары, и на крестины Катькины, и на похороны своей матери.
– Этот не отдавай, – сказала Зоя.
– Конечно, баб.
Катя хотела повесить пиджак обратно, но Лёша перехватил.
– Погоди. Тут что-то в кармане.
Он сунул руку во внутренний карман. Вытащил какую-то книжку – зеленоватую, с пожелтевшими страницами.
И замер.
– Ба, – сказал он странным голосом. – Это что?
***
Сберкнижка.
Зоя сначала не поняла. Какая сберкнижка? Откуда?
– Ба, тут записи. Вклады.
Лёша листал страницы. Его губа – нижняя, которая выступала вперёд, как у деда на фотографиях, – чуть дрожала.
– С девяносто пятого года. Каждый месяц. Сначала понемногу, потом по тысяче, потом по две.
Катя подошла, заглянула через плечо.
– Дай посмотрю.
Она взяла книжку. Её практичные глаза забегали по строчкам. Зоя видела, как внучка считает – про себя, шевеля губами.
– Семьсот восемьдесят тысяч, – сказала Катя наконец. – Баб, ты знала?
Зоя открыла рот, но не смогла ничего произнести.
Фёдор. Все эти годы. А она думала, что он отдаёт всё до копейки.
– Баб? – Лёша присел рядом. – Тебе плохо?
– Нет, – выдавила она. – Мне не плохо. Мне… я не понимаю.
– Он получал пенсию на почте, да? – спросила Катя. – Не на карту?
– На почте. Всегда на почте.
– Значит, часть оставлял. Открыл книжку в банке, докладывал помаленьку.
Зоя смотрела на эту книжку и не могла поверить. Три десятка лет. Она латала ему штаны, покупала самую дешёвую колбасу, экономила на всём – а он копил. Тайком. За её спиной.
– Зачем? – прошептала она.
***
Лёша позвонил матери. Не потому что хотел – Катя настояла.
– Она узнает и устроит скандал, что мы скрыли.
– И что, пусть приезжает?
– Пусть. Это её дело тоже. Она дочь.
Тамара приехала через два часа. Влетела в квартиру, как буря – в расстёгнутом пуховике, с серым от недосыпа лицом.
– Покажите.
Катя протянула ей сберкнижку. Тамара вырвала её из рук, пролистала.
– Семьсот восемьдесят тысяч, – сказала она мёртвым голосом. – Почти восемьсот тысяч рублей.
И повернулась к матери.
– Ма. Значит, когда я просила помочь с ремонтом – денег не было. Когда Катька в институт поступала – денег не было. Когда Лёшка болел и нужны были лекарства – денег не было. А они – были?
Зоя смотрела на дочь и не узнавала её. Тамарка с детства была обидчивой. Но сейчас в её глазах стояла не обида. Ненависть.
– Я не знала, – сказала Зоя.
– Не знала? Полвека прожили, а ты не знала?
– Не знала.
– Ма, это же отец! Он что, тебе не доверял? Или это вы вместе? Решили – детям не дадим, внукам не поможем, сами всё сожрём на том свете?
Лёша шагнул к матери.
– Мам, хватит.
– Не лезь! – Она оттолкнула его. – Я всю жизнь думала, что родители еле сводят концы. Что нельзя их просить ни о чём, потому что у них самих ничего нет. А у них – было. И они молчали!
– Мама, бабушка правда не знала, – тихо сказала Катя. – Посмотри на неё.
Тамара посмотрела.
Зоя сидела на стуле – маленькая, сгорбленная, с руками, которые не разгибались до конца. Глаза сухие, но лицо осунулось так, будто за последние десять минут она постарела на целую жизнь.
– Я не знала, – повторила она. – Федя никогда мне не говорил.
Тамара молчала секунду. Потом швырнула сберкнижку на стол.
– Значит, это он. Он нам не доверял. Копил всю жизнь – и молчал. Тебе на похороны, да? Чтобы красиво закопали?
– Тамара, – сказала Зоя, и в её голосе впервые прорезалось что-то острое. – Я не знаю, зачем он копил. Но не смей говорить про него так.
– А как мне говорить? Как, ма? Ты всю жизнь экономила на всём. Сапоги одни и те же десять лет. Колбасу докторскую по триста грамм. А у вас лежало почти восемьсот тысяч!
– У нас не лежало. У него лежало. Я узнала полчаса назад.
Тамара дёрнула плечами, как будто её ударили.
– Ладно, – сказала она. – Ладно. Но это семейные деньги. Их надо поделить.
– Мам, – вмешался Лёша. – Бабушка ещё жива. Это её деньги.
– Это папины деньги! А папа умер. Значит, наследство.
Зоя поднялась со стула. Её качнуло, но она удержалась.
– Тамара, – сказала она. – Ты приехала делить? Отец три месяца как в земле, а ты уже делишь?
Тамара открыла рот – и закрыла. Что-то в её лице дрогнуло.
– Ма, я не…
– Иди домой. Сегодня не надо говорить. Ни тебе, ни мне.
Дочь постояла ещё секунду. Потом подхватила сумку и вышла, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в раме.
Зоя опустилась обратно на стул.
– Лёша, – сказала она, – дай мне эту книжку.
***
Она рассматривала её весь вечер.
Внуки остались ночевать – Катя разложила диван в большой комнате, Лёша устроился на раскладушке. Ушли спать рано, понимая, что бабушке нужно побыть одной.
Зоя сидела на кухне, под тусклой лампой. Батарея под окном совсем остыла – она этого даже не замечала.
Девяносто пятый год. Первый вклад – сто рублей. Тогда это были какие-то деньги, хотя вспомнить, какие именно, она уже не могла. Потом – понемногу, но без пропусков. Как по расписанию. С годами суммы росли – по тысяче, по две. В последнее время – по пять.
Она считала. Не сумму – годы.
Три десятка лет. Каждый месяц он ходил на почту, получал пенсию, часть нёс домой, часть – в банк. И ни разу не проговорился. Ни словом, ни взглядом.
– Зачем, Федя? – спросила она вслух.
Квартира молчала.
Она вспомнила, как он вставал в шесть утра – всю жизнь, даже на пенсии. Варил себе кашу, ей – чай. Потом уходил на рыбалку, или в гараж, или просто «прогуляться». Возвращался к обеду, ели вместе. Потом он садился к телевизору, она – за шитьё.
Так прошла вся их жизнь.
– Я думала, ты мне доверяешь, – сказала она. – А ты скрывал.
Обида была. Где-то глубоко, под рёбрами. Но не злая – горькая. Как будто он обманул её ради её же блага. Как будто решил за неё, не спросив.
Она открыла книжку в конце. Последний вклад – сентябрь две тысячи двадцать пятого. За месяц до смерти. Он уже тогда плохо ходил, задыхался на каждой лестнице. Но всё равно пошёл и положил деньги.
Между последними страницами что-то белело.
Зоя прищурилась, достала.
Листок бумаги. Сложенный вчетверо.
Почерк Фёдора – корявый, с наклоном влево, буквы как курица лапой. Она бы узнала этот почерк из тысячи.
«Зоя.
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет.
Я знаю, ты будешь ругаться. Скажешь, что я скрытный старый пень и что нельзя было столько молчать. Наверное, ты права.
Но ты бы не дала мне откладывать. Сказала бы – на что копить, мы и так проживём. А потом бы сама от себя отрывала, чтобы побольше отложить. Я тебя знаю.
Эти деньги – тебе. Не Тамаре, не внукам. Тебе. Чтобы было на что жить, когда меня не станет.
Почини батареи. Купи себе сапоги. Съезди к сестре в Воронеж – ты собиралась двадцать лет.
Я не знаю, будут ли эти деньги большими или маленькими, когда ты их найдёшь. Но они твои. Я копил их для тебя.
Ты – единственное, что у меня было настоящего.
Твой Федя.»
Зоя дочитала и положила листок на стол.
Потом она заплакала.
***
Утром проснулась с опухшими глазами. Катя уже хозяйничала на кухне, Лёша сворачивал раскладушку.
– Баб, каша с изюмом будешь?
– Буду.
Она села за стол, посмотрела на сберкнижку, которая лежала на том же месте. Записка – рядом.
Катя заметила.
– Там что-то было?
– Было.
Зоя подвинула записку к внучке. Катя прочитала, передала Лёше. Тот читал дольше – губа у него дрожала.
– Дед, – сказал он наконец, – был молодец.
– Да, – согласилась Зоя. – Был.
– Баб, а что будешь делать с деньгами?
Она задумалась. Почти восемьсот тысяч – немного по нынешним временам. Квартиру не купишь. Машину – можно, но зачем ей машина?
– Не знаю, – сказала она честно.
– Тебе батареи надо починить, – заметила Катя. – Или вообще отопление переделать. Тут труба прогнила, мне сантехник знакомый смотрел.
– Может, и переделаю.
– И к тёте Лиде съездить, – добавил Лёша. – Она звонила на Новый год, звала.
– Может, и съезжу.
Она посмотрела в окно. Январь, серое небо, снег лежит грязной кашей. Где-то за домами – трамвай, лязг металла.
– Часть денег – вам, – сказала она. – Тебе, Лёш, на ипотеку. Тебе, Кать, на что хочешь.
– Баб, не надо.
– Надо. Федя копил для меня. А я хочу – для вас.
Катя и Лёша переглянулись.
– А мама? – осторожно спросила Катя.
Зоя помолчала.
– И маме. Но не сейчас. Пусть сначала извинится.
***
Тамара пришла через неделю.
Без звонка – просто появилась на пороге. В руках – пакет с мандаринами. Лицо – виноватое.
– Ма, я погорячилась.
– Да, – сказала Зоя. – Погорячилась.
– Я просто… Понимаешь, всю жизнь думала, что вы с папой еле сводите концы. Что я не могу попросить. Что он на себе экономит, чтобы нам хоть что-то осталось. А тут – вот так.
– Ты думала, что он жадничал?
Тамара вздохнула.
– Не знаю, что я думала. Но это было как удар.
– Для меня тоже.
Они сидели на кухне, друг напротив друга. Мандарины лежали между ними, никто их не трогал.
– Он написал записку, – сказала Зоя.
Она достала листок, протянула дочери.
Тамара читала долго. Её губы шевелились – как у Катьки, когда та считала сумму.
– «Ты – единственное, что у меня было настоящего», – прочитала она вслух.
– Да.
Тамара положила листок.
– Он любил тебя, – сказала она. – Всю жизнь. А я думала – просто привычка. Просто два старых человека, которым некуда деться друг от друга.
– Это тоже была привычка. Но и любовь тоже.
– Откуда ты знаешь?
Зоя посмотрела на сберкнижку.
– Потому что столько лет, Тамара. Без пропусков. Не забывал, не бросал, не говорил себе «ладно, в этот раз не пойду». Это и есть любовь. Не слова – дела.
Тамара молчала.
– Я завидовала, – сказала она наконец. – Всю жизнь завидовала вашим отношениям. У меня так не получилось.
– Знаю.
– Я поэтому и злилась. Не на деньги. На то, что он до последнего о тебе заботился. А обо мне – нет.
Зоя протянула руку через стол, взяла дочь за пальцы.
– Он о тебе тоже заботился, – сказала она. – Просто по-другому. Помнишь, когда ты с Виктором разводилась, он приезжал каждый день?
– Помню. Сидел и молчал.
– Это и была его забота. Он не умел говорить. Но умел быть рядом.
Тамара всхлипнула. Один раз, коротко.
– Мне его не хватает, – сказала она.
– Мне тоже, дочка. Мне тоже.
***
В феврале пришли мастера менять батареи.
Зоя стояла у окна, смотрела, как они работают. Молодые ребята, громкие, вечно в телефонах. Но дело знали – за день разобрали старые трубы, поставили новые радиаторы.
– Бабуль, теперь тепло будет, – сказал один из них. – Как на курорте.
– Спасибо, сынок.
Она заплатила – двадцать тысяч с работой и материалами. Посмотрела на цифру в сберкнижке. Осталось семьсот шестьдесят.
Вечером позвонила Лида, сестра из Воронежа.
– Зоя, ты когда приедешь? Обещала двадцать лет.
– Летом приеду, Лид. Теперь точно.
– Сто раз слышала «точно приеду».
– Теперь правда. У меня деньги появились.
– Откуда?
Зоя улыбнулась.
– Федя оставил. Тайком откладывал все эти годы. Я только после его смерти узнала.
На том конце провода повисла тишина.
– Федя? – переспросила Лида недоверчиво. – Твой молчун?
– Мой молчун.
– Ну надо же. А я думала, он копейки считает.
– Я тоже так думала.
Они помолчали – две сестры, которые не виделись двадцать лет. Потом Лида рассмеялась – по-доброму, тепло.
– Вот и выходит, Зойка, что тихие мужики – самые надёжные.
– Выходит, что так.
***
В марте Зоя купила себе сапоги.
Первый раз за десять лет – новые, зимние, с тёплой подкладкой. Стояла в магазине, смотрела на ценник – четыре тысячи восемьсот рублей, – и думала: Федя был бы доволен.
Потом поехала на кладбище.
Снег уже таял, под ногами хлюпала грязь. Она шла по дорожке, мимо памятников, мимо чужих имён и дат. Могила Фёдора была в конце ряда – серый камень, фотография на керамике. Молодой ещё, лет пятидесяти – снимок с юбилея.
– Привет, Федя, – сказала она.
Поставила на могилу банку с вареньем – яблочным, он любил. Постояла, глядя на его лицо.
– Я нашла книжку, – сказала она. – И записку нашла.
Ветер шевельнул ветки ближней берёзы. Каркнула ворона.
– Я сначала обиделась. Ты же знаешь, я не люблю, когда от меня скрывают. Всю жизнь не любила. А ты столько лет молчал.
Она помолчала.
– Но потом поняла. Ты был прав. Я бы не дала тебе откладывать. Сказала бы – давай лучше на ремонт, давай лучше Тамарке. А ты хотел – мне. Только мне.
Слёзы навернулись на глаза, но она не стала их вытирать.
– Батареи я починила. Сапоги купила. Летом к Лидке поеду – ты же помнишь, она всё звала.
Ворона каркнула снова – сварливо, требовательно.
– А часть денег – внукам отдам. Катьке и Лёшке. Они хорошие. Ты бы гордился.
Она достала из сумки записку – ту самую, с корявым почерком. Развернула, перечитала в сотый раз.
«Ты – единственное, что у меня было настоящего».
– Ты у меня тоже был настоящим, Федя, – сказала она. – Самым настоящим.
***
В апреле Лёша внёс первый взнос за квартиру.
– Баб, я назвал её «хрущёвка имени деда», – сказал он по телефону.
– Господи, Лёш. Назвал бы нормально.
– А это и есть нормально. Дед был бы рад.
Катя потратила свою часть на курсы повышения квалификации. Позвонила, сказала – через год пойду на повышение. Зоя кивнула в трубку, хотя Катя этого не видела.
Тамара долго не брала деньги. Говорила – не надо, это твоё. Но потом Зоя приехала к ней сама, положила конверт на стол.
– Это от отца, – сказала она. – Он для меня копил, но я хочу – и для тебя.
– Ма…
– Бери, Тамара. Ему бы хотелось.
Дочь взяла. И заплакала – первый раз при матери за много лет.
***
В мае Зоя поехала в Воронеж.
Поезд качало, за окном мелькали поля, перелески, маленькие станции с облупленными зданиями вокзалов. Она сидела у окна, смотрела на проплывающий пейзаж.
В сумке лежала сберкнижка. Зоя не знала, зачем взяла её с собой. Может, чтобы Федя тоже как будто ехал рядом.
Лида встречала на перроне – постаревшая, располневшая, но с теми же хитрыми глазами.
– Зойка! – завопила она на весь вокзал. – Приехала!
Они обнялись – две старухи, которые помнили друг друга девчонками. Вокруг суетились люди, таксисты кричали «кому до центра», а они стояли и не могли разомкнуть объятий.
– Пойдём, – сказала наконец Лида. – Пирогов напекла. Твои любимые, с капустой.
– Федя тоже любил с капустой.
– Знаю. Помню.
Они пошли к выходу – медленно, под руку, как ходили ещё в детстве по их маленькой деревне.
– Покажешь записку? – спросила Лида.
– Покажу.
– Я своему Василию расскажу. Он тоже молчун. Может, тоже что-то копит.
Зоя улыбнулась.
– Может, и копит.
***
В квартире стало тепло.
Не от батарей – от людей. Внуки приезжали чаще, Тамара заглядывала каждое воскресенье. Приносила продукты, сидела на кухне, пила чай.
– Ма, ты помнишь, как папа учил меня кататься на велосипеде?
– Помню. Ты упала и сказала, что больше никогда.
– А он сказал – кто не падает, тот не ездит. И заставил сесть обратно.
– Он всегда так. Упрямый был.
– В этом весь папа.
Зоя смотрела на дочь – на её землистое лицо, на дёрганую походку, на руки, которые никогда не лежали спокойно. Тамарка так и не научилась быть счастливой. Но, может, ещё научится.
– Знаешь, что, – сказала Зоя. – Он тебя любил.
– Папа?
– Да. Просто не умел показывать.
Тамара опустила глаза.
– Я знаю, – сказала она тихо. – Теперь знаю.
***
Осенью Зоя перебирала старые фотографии.
Альбом был толстый, потрёпанный, с выцветшими снимками. Свадьба – она в белом платье, Федя в костюме, оба смущённые, молодые. Рождение Тамары – она с кульком на руках, Федя рядом, не знает, куда деть руки. Пятидесятилетие – они за столом, вокруг гости, на лицах – морщины и улыбки.
На последней странице – фотография с прошлого Нового года. Федя сидит в кресле, в том самом сером пиджаке. Она – рядом, держит его за руку. Оба смотрят в камеру – спокойно, привычно, как смотрят люди, которые прожили вместе целую жизнь.
Зоя провела пальцем по его лицу.
– Ты и после смерти обо мне заботишься, – сказала она. – Глупый ты старик.
Потом достала пиджак из шкафа – тот самый, с вытертыми локтями. Прижала к себе, вдохнула запах – уже почти выветрившийся, но ещё различимый.
– Спасибо, Федя, – прошептала она. – За всё спасибо.
В комнате было тепло. За окном шёл дождь. На столе лежала сберкнижка с корявой надписью на форзаце – «Зое от Фёдора».
А рядом – записка, которую она перечитывала каждый вечер.
«Ты – единственное, что у меня было настоящего».
Зоя улыбнулась.
Она тоже.