Каждый год на мой день рождения мама покупала два торта.
Один мы ставили на стол – «Птичье молоко» или «Прагу», что найдётся в магазине. Задували свечи, я загадывала желание, потом резали на куски и ели с чаем. Обычный праздник. Обычная семья из двух человек – мама и я.
Второй торт мама убирала в сумку. Молча. Не объясняя. И уходила.
Возвращалась поздно, когда я уже лежала в кровати. Сумка была пустой. Мама выглядела так, будто проплакала весь вечер, но глаза были сухими. Она целовала меня в лоб и говорила: «С днём рождения, Юленька. Спи».
Я могла бы спросить. Куда ты ходишь? Кому этот торт? Почему каждый год? Но не спрашивала.
Сначала потому что была маленькой. Потом – потому что привыкла. А после – потому что боялась ответа.
В шестнадцать лет я впервые задумалась об этом всерьёз. Тогда одноклассница спросила, почему моя мама несёт из магазина два торта, если праздник один. Я пожала плечами. Сказала: «Один на работу». Соврала легко, потому что сама в это почти верила.
Мне исполнилось двадцать шесть. Все эти годы я замечала, запоминала, молчала. Второй торт – как ритуал, как закон природы, как восход солнца.
В этом году я решила узнать.
***
Утро двадцать третьего мая началось как обычно. Мама позвонила в восемь, поздравила. Голос у неё был низкий, чуть хриплый – таким он стал за последние годы. Я думала, это от работы в поликлинике: тридцать лет на ногах, ночные смены, сквозняки в коридорах. Теперь я не уверена, что дело только в этом.
– Приедешь вечером? – спросила она.
– Приеду.
– Я торт куплю. «Птичье молоко» нашла, свежий.
Я знала, что она купит два.
После работы я не поехала к маме сразу. Вышла из офиса и встала у остановки напротив кондитерской на Ленина. Мама всегда покупала торты там – ещё с тех времён, когда я была маленькой. Вход виден хорошо, если стоять за газетным киоском.
Ждала почти час. Ноги гудели, в сумке лежал зонт на случай дождя, но небо было чистым. Май в этом году выдался тёплым, почти летним.
Мама появилась без пятнадцати шесть. Я узнала её издалека – по походке. Левая нога ступала тяжелее, чем правая, – последствие давней травмы. Упала на работе лет двадцать назад, что-то с коленом. Она не любила об этом говорить.
Вошла в кондитерскую. Вышла через десять минут.
В руках – два пакета. Белых, с логотипом магазина.
Я двинулась следом.
***
Мама дошла до остановки у аптеки и села в автобус. Не наш – номер 147, который шёл за город. Я едва успела забежать в заднюю дверь, протиснулась мимо какой-то бабушки с тележкой и села у окна, лицом к проходу.
Мама сидела впереди. Я видела её затылок – коротко стриженные волосы с проседью, воротник серого плаща. Она смотрела в окно, не оборачивалась.
Автобус ехал долго. Сначала по городу, потом за кольцевую, потом по шоссе мимо дач и промзон. Я не знала этих мест. За всю жизнь ни разу не была на этом маршруте.
Чего я ожидала? Не знаю. Может, кладбища – там похоронен кто-то, о ком мама никогда не рассказывала. Может, дома какого-то мужчины – у мамы могла быть своя жизнь, о которой я не знала. Может, больницы – вдруг она сама больна и скрывает это от меня.
Все варианты были плохими. Но я должна была знать.
Автобус свернул с шоссе на узкую дорогу. Асфальт стал хуже, машину потряхивало на выбоинах. Деревья подступали к обочине – берёзы, ели, какой-то кустарник с белыми цветами.
Конечная.
Мама встала и пошла к выходу. Я подождала, пока она спустится, и вышла через заднюю дверь.
Площадка перед остановкой была пустой. Скамейка, урна, расписание, выцветшее от солнца. Дальше – ворота. Высокие, металлические, выкрашенные зелёной краской.
Над воротами – вывеска.
«Интернат "Солнечный"».
У меня перехватило дыхание.
***
Интернат. Не кладбище. Не любовник. Не больница с терминальным диагнозом.
Интернат.
Я стояла у ворот и смотрела, как мама показывает охраннику какой-то пропуск. Тот кивнул, открыл калитку. Мама прошла внутрь.
Я не могла зайти следом. Не было пропуска, не было объяснения, не было плана. Только вопросы – тысячи вопросов, которые роились в голове, как осы.
Кого она навещает? Почему каждый год на мой день рождения? Почему торт?
Я обошла забор слева. За территорией начинался парк – ухоженный, с дорожками. Видимо, для прогулок. Сквозь деревья виднелись корпуса – старые, ещё советской постройки, но чистые. Окна с жёлтыми рамами, цветы на подоконниках.
Нашла место, где забор был ниже. Не чтобы перелезть – просто чтобы видеть.
Мама сидела на лавочке у дальнего корпуса. Рядом с ней – девушка в инвалидной коляске.
Расстояние было слишком большим, чтобы разглядеть лицо. Но я видела, как мама достаёт из пакета коробку с тортом. Как открывает. Как зажигает свечи – маленькие, праздничные, я знала их наизусть, сама задувала такие каждый год.
Девушка в коляске наклонилась вперёд и дунула.
Мама обняла её. Долго, крепко – так, как никогда не обнимала меня.
Я не чувствовала ревности. Только странную пустоту в груди – как будто вынули что-то важное, а на это место ничего не положили.
Мне нужно было подойти ближе.
***
Я нашла калитку – служебную, незапертую. Вошла на территорию и пошла по дорожке, стараясь не привлекать внимания. Никто не остановил. Здесь, видимо, привыкли к посетителям.
Мама сидела спиной ко мне. Девушка в коляске – лицом.
И тогда я её увидела.
Лицо. Моё лицо. Те же скулы, тот же разрез глаз, тот же нос – чуть вздёрнутый на кончике. Но не совсем моё. Правый уголок губ поднимался выше левого. Руки лежали на подлокотниках неподвижно, стянутые спазмом.
Она смотрела на меня.
Я стояла в пяти метрах и не могла пошевелиться.
Мама обернулась.
***
В её глазах было всё. Страх, вина, облегчение, боль – всё вместе, всё сразу. Она открыла рот, но ничего не сказала. Потом закрыла. Потом снова открыла.
– Юля, – выдохнула она наконец.
Я подошла ближе. Ноги двигались сами, как во сне.
Девушка в коляске следила за мной. На губах – крем, крошки от торта. Она улыбалась – правый уголок выше левого. Я думала, что у меня уникальная улыбка. Оказалось, нет.
– Это Лена, – сказала мама. Голос дрогнул, сорвался. – Твоя сестра. Вы родились в один день.
Я опустилась на лавочку рядом с мамой. Ноги больше не держали.
– Близнецы, – сказала я.
Не спросила. Констатировала. Потому что и так было очевидно.
– Да.
Мама взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодными, хотя день был тёплым.
– Я хотела рассказать. Тысячу раз хотела. Но не могла. Не знала как.
***
Она рассказала всё.
В мае двухтысячного она родила двойню. Двух девочек. Первая – здоровая, крепкая, закричала сразу. Вторая – нет.
У Лены оказался ДЦП – тяжёлая форма. Она никогда не сможет ходить. Речь – возможно, частично. Тело не слушается, хотя голова работает.
Отец – мой отец, наш отец – не принял.
– Он сказал: или я, или она, – мама смотрела на Лену, не на меня. – Сказал, что не будет растить больного ребёнка. Что это наказание. Что мне нужно выбрать.
– И ты выбрала.
– Да. Я выбрала дочь.
Она выбрала Лену. Отец ушёл. Развод, скандал, раздел квартиры – я ничего этого не помнила, мне было три года.
Но одна мама не могла ухаживать за обеими. Работала, чтобы кормить нас. Лена требовала постоянного ухода – специального, профессионального. Мама искала варианты: сиделки, центры, что угодно. Денег не хватало.
Когда мне было три, Лену определили в интернат.
– Это был лучший из тех, что я нашла, – мама говорила тихо, почти шёпотом. – Государственный, но хороший. Я проверяла. Ездила каждый месяц. Каждый.
– Столько лет, – сказала я.
– Да. Все эти годы.
Каждый месяц. Каждый день рождения. Каждый Новый год.
Она привозила торты, подарки, одежду. Разговаривала. Читала вслух книги, когда Лена была маленькой. Потом – слушала, как Лена медленно, с трудом, но всё-таки выговаривает слова.
– Почему ты мне не сказала?
Мама наконец посмотрела на меня. Глаза красные, но слёз нет. Выплакала, наверное, давно.
– Потому что хотела, чтобы у тебя было нормальное детство. Без чувства вины. Без жалости. Без этого груза.
– Это был не твой выбор.
– Юля…
– Я имею в виду – не твой выбор за меня. Я могла бы помочь. Могла бы приезжать. Могла бы…
Я замолчала. Потому что не знала, что могла бы. Мне было три, когда Лену отдали. Потом – шесть, десять, четырнадцать. Что могла сделать я?
Но мама не просто скрывала. Мама несла это одна. Все эти годы.
– Ты выглядела уставшей, – сказала я. – Всегда. Я думала – работа. А это было…
– Это была любовь, – перебила мама. – Не усталость. Любовь. Просто любви было вдвое больше, чем я могла показать.
***
Лена слушала наш разговор молча. Потом произнесла:
– Ю-ля.
Медленно, по слогам. Как будто каждый звук давался с трудом.
Я повернулась к ней. Моя сестра. Моё отражение в кривом зеркале. Одна дата рождения, один торт на двоих, одна мама – а я даже не подозревала.
– Привет, – сказала я.
– При-вет.
Она улыбнулась – тем самым кривоватым движением губ. Я кивнула в ответ.
– Мама рас-ска-зы-ва-ла, – продолжила Лена. – Про те-бя. Всег-да.
Значит, она знала. Лена знала обо мне, а я о ней – нет.
– Я не знала, – сказала я. – Прости.
– Не на-до. Ма-ма хо-те-ла как луч-ше.
Это прозвучало без упрёка. Без обиды. Просто факт.
Я посмотрела на маму. Она сидела между нами – своими двумя дочерьми – и плакала. Тихо, беззвучно, только плечи подрагивали.
– Почему два торта? – спросила я. – Почему не один большой?
Мама вытерла глаза.
– Потому что у вас у каждой – свой праздник. Один на двоих – это общее торжество. А вас двое. Две дочери – значит, два.
Это было так просто. И так больно.
***
Мы сидели на лавочке до темноты. Ели «Птичье молоко» втроём – свежий, как мама и обещала. Лена любила крем – мама помогала ей есть, вытирала губы салфеткой. Я смотрела и думала: сколько раз она делала это. Тысячи раз. Одна.
Когда стало совсем темно, санитарка позвала Лену обратно в корпус. Мама встала, обняла её – долго, крепко.
– Я при-е-ду? – спросила Лена, глядя на меня.
– Приеду, – ответила я. – Обязательно.
Она кивнула. Коляска покатилась по дорожке к корпусу. У входа Лена обернулась и помахала рукой – той, что слушалась лучше.
Я помахала в ответ.
***
На автобус мы опоздали – последний ушёл в девять. Мама вызвала такси. Всю дорогу до города молчали. Я смотрела в окно, она – на телефон. Но молчание не было тяжёлым. Просто не было слов.
У маминого дома я вышла вместе с ней.
– Зайдёшь? – спросила она.
– Да.
В квартире всё было как в детстве. Обои в коридоре – жёлтые, с коричневыми ромбами. Полка с книгами. Фотографии на стене.
Я остановилась у одной из них. Старая, выцветшая, в деревянной рамке. Мама молодая, с двумя свёртками на руках. Роддом – за спиной видна табличка с номером отделения.
Два свёртка.
– Я думала – это постановочное, – сказала я. – Типа, для красоты. В студии.
– Нет. Это мы. Все трое.
Рядом висела ещё одна фотография – я в год, на руках у мамы. Край обрезан неровно, будто торопились.
Теперь я знала, кого обрезали.
***
Ночью я осталась у мамы. Легла на свой старый диван в своей старой комнате, которую мама так и не переделала. Плакаты на стенах, книжки на полке, даже плюшевый медведь в углу – всё на месте.
Не могла уснуть. Думала о Лене. О маме. О том, как всё могло быть иначе.
А могло? Если бы отец не ушёл. Если бы денег было больше. Если бы мама рассказала раньше. Если бы я спросила.
Но я не спросила. Столько лет видела второй торт – и не спросила. Потому что было проще не знать.
Мама постучала в дверь.
– Не спишь?
– Нет.
Она вошла, села на край дивана. Как в детстве, когда я болела или боялась темноты.
– Я хотела рассказать, когда тебе исполнится восемнадцать, – сказала она. – Потом – двадцать. Потом – двадцать пять. Каждый раз находила причину отложить. Боялась, что ты меня возненавидишь.
– За что?
– За то, что отдала её. За то, что скрывала. За то, что выбрала.
– Ты не выбирала между нами. Ты выбрала нас обеих. Просто по-разному.
Мама вздохнула. В темноте я не видела её лица, только силуэт у окна.
– Я каждый день спрашивала себя: правильно ли поступила? И так не нашла ответа.
– Может, не нужно искать. Может, достаточно того, что ты делала.
Она ничего не сказала. Просто положила руку мне на плечо. И мы молчали вместе – как раньше, в детстве, когда слова были не нужны.
***
Утром я проснулась рано. Мама уже была на кухне – варила кофе, резала хлеб. Обычное утро. Обычная жизнь.
Только теперь – другая.
– Я хочу поехать к ней, – сказала я. – Сегодня.
Мама обернулась.
– Сегодня?
– Да. Мы же вчера не доели торт. Надо довезти.
Это была глупая причина. И мы обе это знали.
– Хорошо, – сказала мама. – Только сначала заедем в кондитерскую.
– Зачем?
– Купим ещё один.
Я не поняла.
– Один – от меня, – объяснила мама. – Один – от тебя. Теперь нас трое.
***
В автобусе до интерната было почти пусто. Мы сидели рядом – мама и я – и везли два пакета. «Птичье молоко» – мой. «Прага» – от мамы. Она сказала, что Лена любит «Прагу» больше.
Я спросила:
– Она знает, что я приеду?
– Нет. Сюрприз.
Дорога показалась короче, чем вчера. Может, потому что теперь я знала, куда еду. И зачем.
У ворот интерната мама показала пропуск. Охранник посмотрел на меня, на пакеты в моих руках.
– Дочь? – спросил он.
– Дочь, – ответила мама.
Он кивнул и открыл калитку.
***
Лена сидела на той же лавочке, что вчера. Коляска развёрнута к солнцу, на коленях – книга. Кто-то из санитарок читал ей вслух.
Мама окликнула её.
Лена подняла голову. Увидела маму – улыбнулась. Увидела меня – расцвела ещё шире.
– Ты при-е-ха-ла.
– Обещала же.
Я подошла и села рядом. Мама – с другой стороны. Лена – посередине.
– С днём рождения, – сказала я. – С опозданием на день.
– Не опоз-да-ла. Ты ус-пе-ла.
Мама достала свечи. Те самые – маленькие, праздничные. Воткнула по несколько в каждый торт.
– Загадывай, – сказала она Лене.
Лена закрыла глаза. Потом открыла и посмотрела на меня.
– За-га-да-ла.
– Что?
– Чтоб ты при-ез-жа-ла.
Я сглотнула комок в горле.
– Буду. Каждый месяц. Обещаю.
Лена кивнула. Наклонилась к тортам и дунула.
Свечи погасли разом.
***
Вечером, когда мы ехали обратно, мама спросила:
– Ты не злишься на меня?
Я подумала. Честно, долго – так, как не думала ни вчера, ни утром.
– Нет, – сказала я наконец. – Не злюсь.
– Почему?
– Потому что теперь понимаю.
– Что именно?
– Почему ты всегда выглядела такой уставшей. Почему голос стал хриплым. Почему левая нога болела сильнее. Ты несла это одна. А я даже не спросила.
Мама покачала головой.
– Ты не должна была спрашивать. Это я должна была рассказать.
– Но не рассказала.
– Не рассказала.
Мы помолчали. За окном мелькали деревья, дачи, промзоны – всё то же, что вчера. Но теперь – другое. Знакомое.
– Знаешь, – сказала мама, – я думала, что защищаю тебя. От правды. От боли. От выбора, который мне пришлось сделать.
– А на самом деле?
– На самом деле защищала себя. От твоих вопросов. От твоего осуждения. От того, что ты можешь решить – я плохая мать.
– Ты хорошая мать, – сказала я. – Обеим.
Мама посмотрела на меня. Долго, внимательно – как будто пыталась запомнить.
– Спасибо, – прошептала она.
И отвернулась к окну.
***
На следующей неделе я снова поехала к Лене. Одна. Мама была на работе – ночная смена, отпроситься не смогла.
Привезла книгу – ту, что читала в детстве. «Маленький принц». Лена сказала, что любит его, но давно не слышала.
Я читала ей вслух два часа. Голос сорвался где-то на середине, на той главе, где Лис говорит про «приручить». Лена слушала молча. Когда я закончила, она сказала:
– Ты по-хо-жа на ма-му.
– Внешне?
– Нет. Внут-ри.
Я не знала, что на это ответить.
***
Летом я приезжала каждые выходные. Иногда с мамой, иногда одна. Привозила книги, фотографии – показывала Лене свою жизнь, которой она никогда не видела. Квартиру, работу, кота, которого завела год назад.
Лена слушала, смотрела, улыбалась. Рассказывала о своём – об интернате, санитарках, соседке по палате, которая умела свистеть. Простые вещи. Важные.
В августе мы впервые вывезли её за территорию. Мама оформила разрешение, договорилась с врачами. Поехали в парк у реки – тот, где мама гуляла со мной в детстве.
Лена смотрела на воду, на уток, на детей с воздушными шарами. Молчала. Потом сказала:
– Кра-си-во.
– Тебе нравится?
– Очень.
Мама сидела рядом и держала нас обеих за руки. Свою левую – на моей ладони. Правую – на ладони Лены.
Две дочери. Одна любовь.
***
В октябре я привезла Лене телефон. Простой, кнопочный – санитарки сказали, что сенсорный ей будет сложно. Записала свой номер на первую кнопку.
– Если что – звони, – сказала я.
Лена нажала кнопку. У меня в кармане завибрировало.
– Ра-бо-та-ет, – сказала она.
– Работает.
Она улыбнулась – тем самым кривоватым движением. Как у меня.
***
На мой двадцать седьмой день рождения мы праздновали втроём.
Мама привезла торт для Лены – «Прагу». Я привезла «Птичье молоко» – для себя и мамы. Как раньше – только теперь мы все были за одним столом.
Задували свечи вместе. Лена – первая, я – вторая, мама – последняя. Потом пили чай, смотрели фотографии. Мама достала старый альбом – тот самый, с обрезанными краями.
– Вот эту можно восстановить, – сказала я, показывая на фото, где я в год на руках у мамы.
– Как?
– В фотоателье. Или через нейросеть – сейчас умеют.
Мама покачала головой.
– Не надо.
– Почему?
– Потому что теперь у нас есть новые. Вместе.
Она достала телефон и показала галерею. Сотни снимков – мы с Леной, мама с Леной, все трое. Весна, лето, осень. Парк, палата, дорожка у корпуса.
– Когда ты успела? – удивилась я.
– Каждый раз снимала. На память.
Лена потянулась к телефону. Мама дала ей посмотреть. Лена листала медленно, разглядывая каждый кадр.
– Мы кра-си-вые, – сказала она.
– Красивые, – согласилась мама.
Я смотрела на них обеих – на маму, на сестру – и думала: как же много я пропустила. Столько лет без Лены. Столько дней рождений, когда она задувала свечи одна. Столько лет мама несла этот груз в одиночку.
Но теперь – не одна. Теперь нас трое.
***
Вечером, когда мы с мамой ехали домой, я спросила:
– Ты жалеешь?
– О чём?
– Что я узнала.
Мама помолчала. Долго – так долго, что я подумала: не услышала. Но потом сказала:
– Нет. Не жалею.
– Правда?
– Правда. Я боялась этого дня все эти годы. А оказалось – бояться нечего. Ты не осудила. Не обиделась. Просто – приняла.
– Потому что поняла.
– Что именно?
– Что ты любила нас обеих. Одинаково. Просто по-разному.
Мама кивнула.
– Два торта, – сказала она.
– Теперь по одному от каждой, – ответила я.
Автобус ехал по вечернему шоссе. За окном темнело, зажигались фонари. Мама положила голову мне на плечо и закрыла глаза.
Я смотрела вперёд – на дорогу, на огни, на своё отражение в стекле. Рядом – мамино. Такое похожее на моё. На Ленино.
Одна семья. Одна любовь на троих.
Я больше не спрашивала. Потому что теперь знала всё.
А знать – не больно. Больно – не знать.