— Ты мне только не ври, Миша. Ты им ключи дал?
— Галя, ну что ты начинаешь с порога…
— Я начинаю с правды. Дал ключи или нет?
— Я… я сказал, что у нас есть запасные.
— Сказал — это одно. А дал?
— Ну… маме. На всякий случай.
— На всякий случай чего? Чтобы они сюда въехали, пока я на рынок выйду?
Галина стояла в прихожей, в пуховике, с капюшоном, на котором налип мокрый январский снег. В руках — пакет с молоком и дешёвыми мандаринами, которые в январе пахнут не праздником, а привычкой. Под ногами — коврик с разводами от реагентов. В квартире было тепло, батареи шипели, как будто тоже нервничали.
— Ты орёшь, — Миша морщился, пальцами тер переносицу. — Соседи услышат.
— Пусть слышат. Я не шептать должна, когда меня сдвигают с моего же места.
Из кухни донёсся голос Екатерины Ивановны — сладкий, как варенье, которое уже подбродило.
— Галочка пришла? Ну слава богу. Мы как раз чай поставили. И Андрюша тут, не пугайся, он на минутку.
— На минутку? — Галина стянула ботинки, не развязывая, и прошла в кухню. — Екатерина Ивановна, вы мне скажите прямо: вы зачем здесь?
За столом сидел Андрей — в спортивных штанах, как будто он не “на минутку”, а уже дома. На табуретке рядом — его сумка, пухлая, дорожная. И телефон на столе, экраном вверх, как знак: я тут по делу.
— Галь, — Андрей поднял глаза и ухмыльнулся. — Ты чего такая колючая?
— Потому что у меня дома незваные люди, — сказала она. — И один из них — в моей кружке чай размешивает.
— Это кружка Миши.
— В моём доме всё — моё. Даже воздух. Пока я тут живу.
Екатерина Ивановна всплеснула руками, но руки у неё были аккуратные, ухоженные, как у женщины, которая никогда не носила пакеты с картошкой.
— Господи, какой тон. Мы же по-семейному. Не на улице же разговаривать.
— По-семейному — это когда спрашивают, а не заходят.
— Мы зашли, потому что Миша сказал…
— Вот! — Галина повернулась к мужу. — Он сказал. Он вообще много чего говорит, а потом делает вид, что “само получилось”.
Миша стоял в дверях кухни, как в очереди к врачу: вроде пришёл, но не хочет, чтобы его заметили.
— Галя, ну хватит. Мама просто…
— “Просто” что? — Галина подняла брови. — “Просто” привела Андрея с сумкой?
Андрей откинулся на спинку стула.
— Слушай, Галь, без истерик. У нас ситуация.
— У вас — это у кого? У тебя? У твоей мамы? Или у вас с моим мужем общий план?
— Не драматизируй. Светка меня выгнала.
— Ого. А я тут при чём?
— При том, что мне надо где-то пожить. Недолго.
— Недолго — это сколько?
— Ну… пока не решим.
— “Решим” — это кто “мы”?
Екатерина Ивановна кашлянула, как будто давала сигнал “говори правильно”.
— Галя, не цепляйся к словам. Андрюша с ребёнком, ты же знаешь.
— Ребёнок где? — Галина резко посмотрела на Андрея.
— У Светки пока.
— То есть ребёнок “с тобой” только в разговоре? Очень удобно.
Андрей вспыхнул.
— Ты сейчас хочешь сказать, что я…
— Я хочу сказать, что ты пришёл устроиться. А ребёнком прикрываешься.
Миша наконец вошёл и сел, будто так конфликт станет бытовым, “на кухне же всегда ругаются”.
— Галь, давай спокойно. Андрей поживёт в маленькой комнате, и всё.
— В какой “маленькой”?
— Ну… в бывшей маминой.
— В комнате моей мамы, — медленно повторила Галина, чувствуя, как внутри что-то холодеет. — Там её вещи. Там её шкаф. Там фото. Ты сейчас серьёзно?
— Да что ты зацепилась за шкафы! — Екатерина Ивановна повысила голос. — Люди без крыши! А у тебя тут — хоромы.
Галина усмехнулась.
— Екатерина Ивановна, “хоромы” мне достались не по лотерее. Это квартира моих родителей. По документам — моя.
— По документам, — свекровь отрезала, — можно и так, можно и эдак.
— Что значит “эдак”? — Галина наклонилась вперёд. — Вы мне сейчас угрожаете?
— Я говорю про справедливость.
— Вашу.
Андрей постучал пальцем по столу.
— Короче. Я уже поговорил с Мишей.
— Да? — Галина повернулась к мужу. — И что ты ему сказал, Миша?
Миша выдохнул:
— Я сказал, что это временно. И что ты… поймёшь.
— Я “пойму”? — Галина даже рассмеялась, но смех был сухой. — А ты понял, что меня никто не спросил?
Екатерина Ивановна улыбнулась, как учительница, которая уверена: сейчас поставит двойку и будет права.
— Галя, ты женщина взрослая. Но ведёшь себя как…
— Как кто? Договаривайте.
— Как хозяйка. А ты не хозяйка.
— Не хозяйка? — Галина медленно встала. — То есть я — кто? Жильчиха?
— Ты жена. А жена — часть семьи.
— А “семья” — это вы, да?
Андрей поднялся тоже, и сумка у табуретки выглядела уже не случайностью, а заявлением.
— Слушай, Галь, по-простому. Мне негде. Я тут на диване в гостиной, если что, и всё.
— На диване? — Галина посмотрела на Мишу. — Ты ему и диван пообещал?
— Я ничего не обещал! — Миша повысил голос, и это было новым: обычно он повышал его только на телевизор. — Я просто сказал, что мы семья!
— Я — семья? — Галина ткнула пальцем себе в грудь. — Или я — квадратные метры?
Екатерина Ивановна вдруг достала из сумочки бумаги. Аккуратно, без суеты.
— Вот. Мы подготовили, чтобы без нервов.
— Что это? — Галина не взяла, но наклонилась.
— Соглашение. Что вы выделяете Андрею комнату на проживание. Коммуналку он берёт на себя частично.
— Вы серьёзно принесли бумагу?
— А как иначе? Ты же любишь “по документам”.
Галина почувствовала, как у неё дрогнули пальцы. Не от страха — от ярости.
— Миша. Ты это видел?
— Ну… мама распечатала. На всякий случай.
— На всякий случай… — Галина повторила его любимую фразу, как плевок. — Вы так скоро и мою подпись “на всякий случай” поставите?
Андрей хмыкнул:
— Да кому нужна твоя подпись.
— Что?
— Ничего. Я сказал: не делай трагедию.
Галина резко подошла к входной двери, распахнула её так, что в подъезд вылетел тёплый воздух и запах кухни.
— Все трое — на выход.
Екатерина Ивановна поднялась медленно, величественно.
— Галя, подумай головой.
— Я как раз думаю. И головой, и сердцем, и тем, что у меня осталось от самоуважения.
Миша вскочил:
— Галь, не унижай маму.
— Я унижаю? — Галина повернулась к нему, и голос стал тише, но опаснее. — Ты унизил меня, когда отдал ключи без спроса. Ты унизил, когда сидел и слушал, как делят мою жизнь.
Андрей взял сумку, но не спешил уходить.
— Ты, Галь, не перегибай. Мы всё равно решим.
— Решите? — Галина кивнула на дверь. — Решайте у себя.
Екатерина Ивановна, проходя мимо, наклонилась к Галине и прошипела почти ласково:
— Ты сейчас победила на кухне. Но жизнь длинная.
Когда дверь за ними закрылась, Галина стояла и слушала, как по лестнице стучат их шаги. Потом повернулась к Мише — он остался в прихожей, как будто забыл выйти.
— А ты чего стоишь?
— Я дома.
— Нет. Дом — там, где тебя не предают. Собирайся.
Он шагнул к ней, попытался взять за руку.
— Галь, ну не надо так. Мама давит, Андрей вляпался…
— А я? — Галина выдернула руку. — Я тоже “вляпалась”. В тебя.
Миша сжал губы:
— Ты хочешь развода из-за того, что брат поживёт неделю?
— Я хочу развода из-за того, что ты уже всё решил. И даже не спросил.
Он вдруг разозлился:
— Ты думаешь, ты одна тут страдаешь? Я между двух огней!
— Нет, Миша. Ты между мамой и удобством. А я — между собой и унижением.
Она достала из ящика связку ключей, положила на тумбочку и вытащила один — запасной, который должен был лежать в дальнем углу.
— Смотри, — сказала она тихо. — Вот этот ключ должен быть у нас.
— Ну… он у мамы.
— Значит, сегодня же будет не у мамы.
Вечером, когда Миша ушёл “проветриться”, Галина вызвала мастера и поменяла личинку. На лестничной площадке пахло кошачьим кормом и дешёвой краской — кто-то внизу снова красил перила, как будто этим можно исправить жизнь.
Мастер, мужик в рабочей куртке, спросил:
— Вам старые ключи оставить?
— Оставьте. Я их выброшу.
Она закрыла дверь, проверила замок два раза, потом третий — не потому что боялась, а потому что так делала всегда, когда собиралась начать с нуля.
Телефон зазвонил в десять вечера. Миша.
— Ты что наделала? Мама не может зайти.
— И слава богу.
— Ты меня выставила?
— Ты сам вышел.
— Галя, ты…
— Я взрослая женщина, Миша. И я больше не живу по чужим “на всякий случай”.
Он помолчал, потом выдохнул:
— Завтра они придут.
— Пусть приходят.
Ночью Галина не спала. Не плакала — просто лежала и слушала, как батареи щёлкают, как где-то по двору проезжает снегоуборщик, как сосед сверху ходит туда-сюда, будто тоже решает — уйти или остаться.
Утром, едва рассвело серым январским светом, в дверь ударили. Не позвонили — ударили. И за дверью раздался голос Екатерины Ивановны:
— Галя! Открывай! Мы не закончили!
Галина подошла к двери, прижалась лбом к холодному металлу и тихо сказала сама себе: “Ну давай. Теперь по-настоящему”.
И она повернула ключ.
— Открой нормально, не устраивай спектакль! — Екатерина Ивановна влетела в прихожую первой, как хозяйка, которая вернулась проверить порядок.
— Я открыла нормально. А вы вошли ненормально, — Галина закрыла дверь за ними и не отступила.
В коридоре стояли трое: свекровь, Андрей и Миша. У Андрея — та же сумка, только ещё сверху пакет из магазина, будто он заранее закупился “на житьё”. У Миши в руках — папка. Он прижимал её к груди, как школьник дневник.
— Что это? — Галина кивнула на папку.
— Документы, — быстро сказал Миша. — Давай без крика.
— Я уже без крика. Я теперь — без доверия.
Андрей огляделся и вдруг заметил дверь в комнату, где стояли мамины вещи.
— Ну, вот сюда я и…
— Стоп, — Галина подняла ладонь. — Ты сюда не пойдёшь.
— Ты чего командуешь?
— Потому что это мой дом. И потому что замок я поменяла.
Екатерина Ивановна аж побледнела:
— Ты поменяла замок? Ты что творишь?
— Я защищаюсь. Это называется так.
Миша шагнул ближе:
— Галь, ну зачем ты? Мама теперь думает, что ты…
— Что я кто? — Галина смотрела ему прямо в глаза. — Враг?
— Ты ведёшь себя как чужая.
— Я стала чужой в тот момент, когда вы принесли бумагу.
Екатерина Ивановна расправила плечи, как перед выступлением на родительском собрании.
— Ладно. Раз ты так любишь “по закону”, будет по закону.
— Отлично, — Галина кивнула. — Я тоже люблю, когда люди вспоминают закон, а не только слово “семья”.
Андрей усмехнулся и достал телефон:
— Сейчас участкового вызовем. Пусть объяснит, что ты не имеешь права мужа не пускать.
— Мужа? — Галина резко повернулась к Мише. — Ты им уже сказал, что это “наша” квартира?
Миша отвёл взгляд:
— Ну… мы же живём тут вместе…
— Жили, — спокойно поправила Галина. — А квартира — моя. До брака. Наследство. Это не “наше”. Это моё.
Екатерина Ивановна фыркнула:
— Слова, слова. Ты на бумаге можешь писать что угодно. Но есть же человеческое.
— Человеческое — это когда не лезут туда, где им не рады.
Миша открыл папку, вытащил лист.
— Галь… я хотел сказать вчера, но ты…
— Я что? Не дала тебе договорить?
— Я подписал…
— Что подписал?
Тишина стала тяжёлой. Даже Андрей перестал ухмыляться.
— Я подписал, что у меня есть право пользования жильём, — быстро сказал Миша, будто хотел проскочить этот момент на скорости. — Мама сказала, так проще, чтобы Андрей мог… временно…
Галина улыбнулась. Ровно. Пусто.
— Миша, ты понимаешь, что ты сейчас мне сказал?
— Это просто бумага, Галь. Для спокойствия.
— Для спокойствия кого? Твоей мамы? Твоего брата?
Екатерина Ивановна вмешалась:
— Не драматизируй! Он твой муж! Он имеет право жить с женой!
— Имеет. Если жена согласна.
— Да кто тебя спрашивает? — вырвалось у Андрея.
И вот тут у Галины внутри щёлкнуло так же, как замок, который она вчера меняла.
— Меня спрашивает закон, Андрей. И уважение спрашивает. Но у вас ни того, ни другого.
Андрей шагнул вперёд, почти вплотную.
— Ты сейчас включишь умную, да? Ну-ну.
— Отойди, — сказала Галина спокойно.
— А если не отойду?
— Тогда я вызову полицию. И скажу, что ты пытаешься проникнуть в жильё.
Миша дернулся:
— Галя, ну не надо…
— Надо, Миша. Потому что вы иначе не понимаете.
Екатерина Ивановна заговорила громче, намеренно, чтобы слышали соседи:
— Люди добрые! Она мужа выгоняет! Она брата его выгоняет! Как так можно!
— Кричите громче, — Галина открыла дверь в подъезд. — Пусть весь дом знает, что вы пришли заселиться без спроса.
На площадке уже показалась соседка Лариса с третьего этажа — в халате, с мусорным пакетом, глаза горят: “Ну наконец-то”.
— Ой, а что у вас тут?
— Ничего, Ларис, — сказала Галина. — Просто родственники решили, что мой дом — общий.
— А-а, — Лариса кивнула, всё поняла с первого слова. — Это быстро лечится. Участковым.
Андрей зло выдохнул:
— Да хоть президентом.
— Не раздувай, — Екатерина Ивановна одёрнула его. — Мы культурно.
Галина достала телефон и набрала сама.
— Алло, здравствуйте. Мне нужен наряд. У меня конфликт, люди пытаются войти и остаться без моего согласия. Да, адрес такой-то.
Миша побледнел.
— Ты серьёзно?
— Да. Я устала быть “по-семейному” удобной.
Пока ждали, Андрей ходил по прихожей, как зверь по клетке.
— Галь, ну ты же понимаешь, что мы всё равно тебя дожмём?
— Чем?
— Связями. Давлением. Ты одна.
— Я не одна. У меня есть документы, соседи и здравый смысл. А у тебя — сумка и наглость.
Екатерина Ивановна резко сменила тон — стала мягкой, почти материнской.
— Галочка… ну что ты, правда. Давай без войны. Ты же умная девочка. Мы тебе поможем, если ты…
— Если я что?
— Если ты подпишешь соглашение. И не будешь устраивать сцены.
— Сцены? — Галина посмотрела на неё устало. — Екатерина Ивановна, вы пришли сюда с чемоданами, с бумагами и с криками в подъезде. Это вы сцену устроили.
Миша шепнул:
— Галь, я не хотел так… мама сказала, что иначе Андрей пропадёт…
— Миша, — Галина повернулась к нему, — а ты не подумал, что я пропаду? Что меня здесь просто вытеснят?
— Да кто тебя вытеснит…
— Ты. Своим молчанием.
Приехал участковый — молодой, в форме, с лицом человека, который уже видел все семейные трагедии мира и мечтает только о горячем чае и тишине.
— Так, что у нас?
Галина сразу, без истерики, чётко:
— Квартира моя, документы есть. Эти люди хотят заселиться без моего согласия. Замок я поменяла, потому что ключи были у третьих лиц без моего разрешения.
Екатерина Ивановна заулыбалась:
— Ой, товарищ… ну мы же семья.
— Семья — это не юридический термин, — участковый сказал сухо. — Собственник кто?
— Я, — Галина достала папку с документами, заранее приготовленную ещё ночью.
— Муж зарегистрирован?
— Был.
Миша встрепенулся:
— Я тут живу, я имею право!
Участковый посмотрел на него внимательно:
— Вы сейчас тут проживаете?
— Да.
— Вещи ваши где?
Миша запнулся.
Галина добавила спокойно:
— Он неделю как ушёл. Ночевал у матери.
— Это неправда! — вспыхнул Миша.
— Правда, — Лариса с площадки сказала громко. — Я видела, как он с сумкой уходил.
Участковый вздохнул, как человек, которому всё уже ясно.
— Значит так. Без согласия собственника никто не заселяется. Конфликт решайте через суд, если хотите. А сейчас — покиньте помещение.
Андрей шагнул, хотел что-то сказать, но участковый поднял руку:
— Не надо. Я вас предупреждаю. Ещё раз — и будет протокол.
Екатерина Ивановна побледнела второй раз, но быстро взяла себя в руки.
— Хорошо. Мы уйдём. Но ты пожалеешь, Галя.
— Я уже жалела, — сказала Галина. — Когда вышла за вашего сына.
Миша дернулся, как от пощёчины.
— Ты специально, да? При всех?
— А ты не специально, когда подписывал бумаги за моей спиной?
Она повернулась к участковому:
— Мне нужно зафиксировать, что они пытались зайти?
— Можете написать заявление. Хотите — пишите.
— Напишу, — сказала Галина. И сама удивилась, как спокойно это произнесла.
Когда участковый ушёл, Екатерина Ивановна и Андрей, уже в дверях, бросили последние слова.
— Это не конец, — сказал Андрей.
— Это конец, — ответила Галина. — Просто вы ещё не поняли.
Миша остался. Стоял в прихожей, глядел на пол, на коврик, на разводы от реагентов — будто там можно найти оправдание.
— Галь… ну давай поговорим. По-человечески.
— Давай, — кивнула она. — По-человечески: ты меня предал.
— Я не предавал…
— Ты отдал ключи. Ты принёс сюда людей, которые меня не уважают. Ты подписал бумагу. Это не “ошибка”, Миша. Это выбор.
Он сглотнул:
— Я думал, ты поймёшь.
— Вот ты всё время так: думаешь, что я должна “понять”. А ты — ничего не должен.
Миша поднял глаза, в них была злость, но слабая, как свет в подъезде.
— И что теперь?
— Теперь ты забираешь свои вещи. Сегодня.
— Куда я пойду?
— Туда, где тебя слушают. К маме.
— Галя…
— И завтра я подаю на развод.
Он вдруг резко шагнул ближе:
— Ты из-за квартиры, да?
— Нет. Из-за того, что ты из меня сделал приложение к квартире.
Миша стоял, молчал, потом выдавил:
— Я любил тебя.
— Любил — это когда защищают, — Галина ответила тихо. — А ты прятался.
Он ушёл не сразу. Ходил по комнатам, собирал вещи, и всё пытался оставить что-то “временно”: зарядку, свитер, старую кружку. Галина стояла рядом и каждый раз говорила одно и то же:
— Забирай. Всё забирай. Чтобы потом не было “я зайду за своим”.
Вечером, когда дверь за ним закрылась, Галина села на кухне. Тишина была не пустой, а ровной, как чистый лист. Она поймала себя на мысли: страшно не то, что одна. Страшно было до этого — когда рядом человек, а ты всё равно одна.
Телефон пискнул: сообщение от Миши.
“Галя, давай без суда. Я всё улажу. Мама просто горячая. Я поговорю.”
Галина смотрела на экран и чувствовала только усталость. Она не отвечала. Открыла контакты, нашла номер юриста, которого ей когда-то советовала Лариса, и написала коротко: “Нужна консультация по разводу. И по защите жилья.”
На следующий день она подала заявление. Не как месть — как точку.
Через две недели Андрей снова попытался “зайти”, но уже без свекрови: позвонил снизу, голос сахарный.
— Галь, слушай… я погорячился. Давай нормально. Я просто заберу пару вещей, которые у Миши остались.
— У Миши? Пусть Миша и забирает.
— Да он не хочет с тобой говорить.
— Значит, и ты не будешь.
Весной она не ждала чудес, просто жила: платила квитанции, ругалась с управляйкой из-за батарей, стирала, работала по вечерам. И однажды, в конце марта, когда во дворе серый снег уже превращался в грязную кашу, к ней постучал сосед из соседнего подъезда — Дмитрий, спокойный мужчина, который раньше только кивал в лифте.
— У вас интернет опять падает? Я вижу, роутер мигает, — сказал он, и улыбнулся без интереса к чужому жилью.
— Падает, — Галина вздохнула. — Как всё в моей жизни в последнее время.
— Ну, интернет мы поднимем. А жизнь… жизнь сами. Но тоже можно.
Он не спросил ни про комнаты, ни про документы, ни “а муж где”. Он спросил другое:
— Вам чай сделать? У вас руки дрожат.
И Галина вдруг поняла, что в её доме наконец-то звучат слова, от которых не хочется закрывать дверь на три оборота.
Она посмотрела на свою кухню — простую, с тёплым светом, с тихими батареями — и сказала, почти шёпотом, но уверенно:
— Здесь теперь будет так: кто приходит — приходит с уважением. Иначе никак.
Конец.