Вадим ушёл, даже не доев ужин, оставив Елену одну в заснеженной Москве. Он был уверен: прошлая любовь примет его с распростёртыми объятиями, а «скучная» жена будет кусать локти. Но февральская метель и женская солидарность приготовили для него совсем другой финал.
Алюминиевая ложка звякнула о край тарелки так звонко, что Елена вздрогнула. Этот звук в вязкой тишине кухни показался оглушительным, словно треск льда на реке перед ледоходом.
— Пресный, — Вадим отодвинул от себя полную тарелку, даже не доев кусок говядины, который Елена выбирала на рынке полчаса, торгуясь с мясником до хрипоты. — Совсем не то. У Галины он был... янтарный. Сладкий и острый одновременно. А это просто варёная свекла.
Елена медленно опустила полотенце, которым протирала бокалы. В груди, там, где обычно теплилась спокойная привязанность к мужу, вдруг образовалась ледяная пустота. Словно кто-то открыл форточку в сорокаградусный мороз.
— Двадцать лет ты ел этот борщ и просил добавки, — тихо произнесла она. Голос не дрожал, но звучал глухо, как из-под ватного одеяла. — А сегодня он стал просто «варёной свеклой»?
Вадим встал, нервно одёргивая домашний джемпер, который уже давно обтягивал его намечающийся живот чуть плотнее, чем следовало. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд блуждал по кухне, цепляясь за магнитики на холодильнике, за герань на подоконнике, за заснеженное окно.
— Дело не только в супе, Лена. Не притворяйся, что не замечаешь. Мы стали... соседями. Удобными, тихими соседями. А мне пятьдесят два, не восемьдесят! Мне нужна искра. Мне нужно чувствовать, что я живой.
Он, наконец, посмотрел на неё. В глазах читался вызов, смешанный с детской обидой.
— Я звонил Гале. Мы долго говорили. Она помнит меня тем, молодым. И я решил. Я возвращаюсь к ней.
Елена оперлась поясницей о столешницу. Пальцы до боли вжались в гладкий камень.
— К Гале? — переспросила она, чувствуя, как абсурдность ситуации начинает давить на виски. — К той самой Гале, которая при разводе обещала отравить тебя мышьяком и выставила твои вещи в подъезд?
— Люди меняются! — патетично воскликнул Вадим, взмахнув рукой. — Мы многое переосмыслили. Она поняла, что погорячилась. Я понял, что потерял. Это зов прошлого, Лена. Это возвращение к истокам.
Он развернулся и пошёл в спальню. Через минуту послышался характерный звук открываемого шкафа и шорох одежды.
Елена повернулась к окну. Москва за стеклом тонула в бесконечном снегопаде. Январь в этом году взбесился: коммунальщики не справлялись, дворы превратились в лабиринты из сугробов, а машины во дворе напоминали белые холмики на кладбище надежд. Оранжевые жилеты дворников мелькали внизу, как крошечные огоньки, тщетно пытающиеся победить стихию.
«Куда он поедет в такую погоду? — мелькнула неуместная, чисто женская мысль. — Там же такси к подъезду не проберётся, всё замело».
Она не стала его останавливать. Не бросилась в ноги, не начала перечислять, как выхаживала его после операции, как гасила его кредиты, как терпела его вечное недовольство. Внутри включился какой-то аварийный режим сохранения энергии.
Вадим вышел в коридор с чемоданом и спортивной сумкой. Вид у него был торжественный, как у первооткрывателя, отправляющегося в Арктику.
— Квартиру делить не будем, я благороден, — бросил он, надевая пуховик. — Оставь себе. Мне главное душевный покой и... вкус к жизни.
Дверь хлопнула. Елена осталась одна.
Она подошла к столу, взяла тарелку с остывающим, «пресным» борщом и медленно вылила его в унитаз. Красная жидкость исчезла в воронке с шумным всхлипом.
— Вкус к жизни, значит, — сказала она своему отражению в зеркале прихожей. Из зеркала на неё смотрела ухоженная, но очень уставшая женщина с погасшим взглядом.
Прошло три дня.
Елена училась жить в тишине. Оказалось, что без вечно работающего телевизора («Там же новости, Лена, надо знать геополитическую обстановку!») в квартире удивительно уютно. Никто не разбрасывал носки, не требовал глаженую рубашку в семь утра и не критиковал её методы уборки.
За окном всё так же сыпал снег, укрывая город пушистым одеялом, скрывающим всю грязь и несовершенство.
Вечером телефон ожил. Незнакомый номер.
— Алло? — Елена убавила звук на планшете (она наконец-то смотрела сериал, который Вадим называл «бабской чушью»).
— Привет, разлучница, — голос в трубке был низким, прокуренным и до боли знакомым. Галина.
Елена напряглась, готовясь к атаке.
— Здравствуй, Галя. Если ты хочешь похвастаться своим «янтарным» борщом, то не стоит. Вадим уже всё доложил.
В трубке повисла пауза, а потом раздался хриплый, лающий смех.
— Борщом? Ой, не могу! — Галина закашлялась. — Слушай, Лен, я чего звоню-то. Забери ты это сокровище обратно, а? Христа ради прошу.
Елена чуть не выронила телефон.
— В смысле? Вы же воссоединились. Искра, истоки, вкус жизни...
— Какая к чёрту искра! — перебила Галина. — Он припёрся три дня назад, весь в снегу, как снеговик, с чемоданом. «Галюся, — говорит, — я осознал!» Ну, я баба одинокая, пустила. Думала, может, и правда помудрел мужик. А он?
Галина шумно выдохнула в трубку:
— Он же невыносим, Лен! Лёг на диван и начал командовать. То ему дует, то ему жарко. Борщ я ему сварила — так он нос воротит! Говорит: «В девяносто пятом году ты туда фасоль клала, а сейчас почему нет? Ты утратила мастерство!» Я ему эту тарелку чуть на голову не надела.
Елена почувствовала, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Злой, но приносящей облегчение.
— Он сказал, что я готовлю пресно, а ты богиня кулинарии.
— Да он просто забыл! — фыркнула Галина. — Память-то старческая, избирательная. Он помнит, как мы молодые были, как у него всё... работало, и трава была зеленее. А теперь он видит меня — старую, квартиру — обычную, и злится. На меня злится, на тебя, на снег этот чёртов! Он не к жене вернулся, он в молодость хотел вернуться. А там вход закрыт.
Елена подошла к окну. Метель немного утихла, и в свете фонарей кружились крупные, ленивые хлопья.
— И что теперь? — спросила она.
— Я его выгнала, — просто сказала Галина. — Час назад. Сказала: иди, Вадик, ищи свой идеал дальше. У меня давление скачет, мне покой нужен, а не критика ресторанная. Он так удивился... Глазами хлопал, как рыба на льду. «Как же так, — говорит, — я же ради тебя семью бросил!» А я ему: «Ты не ради меня бросил, а ради себя, эгоист старый».
— И где он сейчас? — Елена посмотрела вниз, на заснеженный двор.
— К тебе поехал, наверное. Такси вызывал, ругался с Яндекс, что машину долго не подают. Жди, «возвращенца».
Елена положила трубку.
В груди было странно тихо. Ни злорадства, ни боли. Только ясное понимание того, что страница перевёрнута. Не просто перевёрнута, а вырвана и сожжена.
Через сорок минут в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Три коротких, один длинный, его фирменный звонок.
Елена не спеша подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Вадим стоял на лестничной площадке. Шапка съехала набок, дорогой пуховик был в пятнах мокрого снега. Он выглядел жалким и одновременно напыщенным, готовым сейчас начать речь о том, что он «дал маху», но великодушно готов простить Елене её несовершенство.
Звонок повторился.
— Лена! Открывай, я знаю, что ты дома! — голос звучал глухо через металл двери. — Там мороз собачий! Машина в сугробе застряла у подъезда, я еле дошёл!
Елена прислонилась лбом к холодной поверхности двери.
Она вспомнила, как двадцать лет назад, когда они только сошлись, Вадим так же стоял под дверью Галины, умоляя отдать ему документы. Тогда Елена жалела его, поила чаем с коньяком и верила, что спасает непонятого героя от мегеры.
Теперь круг замкнулся. Две женщины, которых он стравливал годами, вдруг оказались на одной стороне баррикад. Не сговариваясь, они просто выбрали себя.
— Лена! У меня ноги промокли! Ну хватит характер показывать, мы же взрослые люди! — Вадим уже начал стучать кулаком.
Елена щёлкнула замком. Но не открыла. Она просто проверила, что ночная задвижка надёжно закрыта.
— Вадим, — сказала она громко, прямо в дверь.
Стук прекратился.
— Лена? Слава богу. Открывай. Я проголодался, у Гали жрать невозможно.
— Вадик, — в её голосе зазвучали стальные нотки, которых она сама от себя не ожидала. — Поезжай к маме.
— К какой маме? Ты с ума сошла? Мама в Туле!
— Вот и поезжай. Электрички ходят по расписанию, им снегопад не страшен. А здесь тебя больше не кормят. Ни борщом, ни обещаниями.
— Ты что... Ты шутишь? — в его голосе проскользнул настоящий страх. — Лена, не дури! Куда я пойду? На улице минус двадцать!
— У тебя есть «искра», Вадик. Грейся об неё.
Она отошла от двери, вернулась в гостиную и прибавила звук на телевизоре. Героиня сериала как раз бросала неверного мужа-бизнесмена. Раньше Елена считала такие сцены неправдоподобными. Сейчас она понимала: это единственно возможный финал.
За дверью ещё пару минут что-то бубнили, потом раздался звук удара ногой по косяку и удаляющиеся шаги. Лифт звякнул и уехал вниз.
Елена подошла к окну. Через минуту из подъезда вышла фигура с чемоданом. Вадим с трудом переставлял ноги в глубоком снегу, волоча за собой тяжёлую сумку.
Он остановился посреди двора, оглядываясь по сторонам. Вокруг были только сугробы, холодный ветер и миллионы огней огромного, равнодушного города.
Он достал телефон, видимо, пытаясь вызвать ещё одно такси или найти третье пристанище. Но экран погас, на морозе батарейки садятся мгновенно.
Елена задёрнула штору.
— Завтра надо сварить рассольник, — вслух сказала она. — С перловкой и солёными огурцами. Такой, как люблю я.
И впервые за много лет она почувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой.
От автора: Как часто мы терпим капризы и сравнения, боясь остаться одни? А ведь порой одиночество — это не наказание, а освобождение от балласта, который тянет нас на дно. Вадим искал не женщину, а обслуживание, и в итоге остался наедине с холодной московской зимой.
🤔А как бы вы поступили на месте Елены? Впустили бы «блудного мужа» обратно в тепло, пожалев его седины? Или предательство не имеет срока давности?
Делитесь мнением в комментариях, ставьте лайк, если считаете, что героини поступили правильно, и подписывайтесь на канал! Впереди ещё много жизненных историй, о которых невозможно молчать.