Каждую субботу мой загородный дом превращался в филиал санатория, захваченный группой цыган-интеллигентов. Ровно в четырнадцать ноль-ноль у ворот тормозила вереница машин. Из недр старенькой «Тойоты» величаво, выплывала Клавдия Викторовна — моя свекровь. За ней, как шлейф, тянулась свита: золовка Жанна с мужем Антоном, троюродный брат Семён с вечно жующей женой Людой.
Они ехали «на баньку».
Это словосочетание вызывало у меня нервный тик. Для них «банька» означала расслабленный отдых, холодное пиво, шашлык, который мариновался сам собой, и хрустящие огурчики, растущие, по их мнению, прямо в банках. Для меня же это была вторая смена: наколи дров, протопи, натаскай воды, накрой, убери, помой, улыбнись, выслушай советы по обустройству быта и не соверши уголовно наказуемое деяние в состоянии аффекта.
Они приезжали налегке. Максимум — пачка майонеза или черствый батон, купленный на заправке. Это был их вклад в «общий котёл», который на девяносто девять процентов состоял из содержимого моего холодильника.
— Танюша! — гремела Клавдия Викторовна, расправляя необъятную грудь, обтянутую люрексом. — А пар лёгкий? Мы с Жанночкой так устали за неделю, сил нет! Надеюсь, ты венички запарила можжевеловые?
Она смотрела на меня с тем же выражением, с каким инспектор санэпидстанции смотрит на таракана в супе: с брезгливой требовательностью.
— Запарила, Клавдия Викторовна, — отозвалась я, вытирая руки о передник. — И дрова наколола, и полки отдраила. Может, вы в этот раз уголь привезли? Или мясо? Дима говорил, что просил Антона купить шею.
Антон, муж золовки, тут же сделал вид, что не слышит. Жанна, чьи губы напоминали два переваренных вареника, закатила глаза:
— Ой, Тань, ну что ты такая меркантильная? Мы же к родне едем, а не в магазин. Забыли, суета, пробки... У вас же всё есть, вы богатые.
— У нас не всё есть, но есть совесть, — буркнула я, но меня никто не услышал. Толпа уже вваливалась в дом, сметая на своем пути чистоту и тишину.
Чаша терпения переполнилась ровно через неделю. В тот раз они уехали, оставив в предбаннике гору грязных полотенец, в парилке — листья, похожие на гербарий сумасшедшего ботаника, а на кухне — гору посуды. Но последней каплей стала фраза Клавдии Викторовны. Уходя и забирая с собой контейнер с остатками моей буженины, она бросила:
— В следующий раз, Танечка, температуру держи повыше. А то сегодня как-то... вяленько. И салаты поразнообразнее бы, оливье уже моветон.
Я посмотрела на Диму. Муж, стоящий рядом и сжимающий кулаки в карманах джинсов, перехватил мой взгляд. Он был на моей стороне, но против маминого напора его интеллигентность была так же эффективна, как зонтик против цунами.
— Хватит, — сказала я тихо. — Со следующей субботы у нас вводится визовый режим.
В понедельник в семейном чате «Родня любимая» (название придумала Жанна) появилось моё сообщение. Текст был сухим:
«Дорогие родственники! В связи с резким подорожанием дров, электричества вводится система клубных карт. Вход в баню возможен при выполнении одного из условий: а) Привоз своих дров и угля; б) Полное обеспечение стола продуктами и напитками на всех; в) Фиксированный взнос 2000 рублей с человека на амортизацию и клининг. Без выполнения условий калитка не открывается. С любовью, Таня».
Эффект разорвавшейся бомбы был бы мягче.
Первой позвонила свекровь.
— Ты что, с ума сошла? — визжала она так, что динамик телефона вибрировал. — Деньги с матери брать?! Семья — это святое! Ты торгашка! Дима, ты это видел?!
Дима взял трубку, его голос был спокоен, но твёрд:
— Видел, мам. И полностью поддерживаю. Таня не прислуга. Хотите отдыхать — участвуйте.
Начался бойкот. Две недели мы жили в раю. Тишина, еды в холодильнике хватает на неделю, а не на полчаса. Но я знала: это затишье. Клавдия Викторовна не из тех, кто сдает позиции без боя.
В среду раздался звонок. Голос свекрови сочился мёдом, смешанным с ядом кураре.
— Танечка, дочка... Ну погорячились, с кем не бывает. Мы тут подумали — соскучились страшно. Давай забудем эти глупости про деньги? Мы же свои люди. Ну какие счёты между родными? Приедем в субботу, по-семейному, просто попариться. Без всяких там условий, ладно? Ради мира в семье.
Я усмехнулась. «По-семейному» на её языке означало «как раньше, на халяву». Она думала, что прогнула меня. Что я, мягкотелая интеллигентка, растаю от слова «дочка».
— Конечно, Клавдия Викторовна, — ответила я голосом, полным смирения. — Приезжайте. Баня будет готова. Исключительно для своих.
Суббота. Четырнадцать ноль-ноль. Знакомый шум мотора.
Они вышли из машин победителями. Жанна несла крошечный тортик весом граммов в двести, Клавдия Викторовна — себя. Мужчины были пусты.
— Ну вот! — торжествующе воскликнула свекровь, оглядывая идеально выметенный двор. — Можешь же быть нормальной хозяйкой, когда захочешь! А то придумала — прайс-листы... Где Дима?
— Дима в парилке, проверяет тягу, — улыбнулась я. — Проходите, раздевайтесь. Пар отличный, как вы любите.
Они радостно загомонили и ринулись в баню. Два часа оттуда доносилось блаженное кряхтение, плеск воды и звуки шлепков веников. Я сидела на веранде с книжкой и пила чай. Одна.
Наконец, распаренные, красные, замотанные в простыни, они вывалились наружу. Аппетит после бани, как известно, зверский.
— Ух, хорошо пошла! — потирал руки Семён. — Танька, мечи на стол! Кишки марш играют! Там шашлычком пахло, я чуял!
Вся процессия двинулась в кухню. Клавдия Викторовна шла первой, предвкушая триумф. Она распахнула дверь... и застыла.
Стол был накрыт скатертью. На столе стоял графин с водой, шесть стаканов и большая ваза с сушками. Теми самыми, которые можно грызть только при наличии запасных зубов.
Посреди стола, прижатый солонкой, лежал лист бумаги А4.
— Это... это что? — просипела Жанна, тыкая пальцем в сушки.
— Ужин, — спокойно ответила я, заходя следом. — Для своих.
— А где мясо? Где салаты? Где, в конце концов, картошка?! — взревела Клавдия Викторовна, багровея лицом в тон своему банному полотенцу.
— Клавдия Викторовна, — я сделала удивленные глаза. — Вы же сами сказали: «без всяких условий». Условия были в прайс-листе: дрова, продукты или деньги. Вы попросили это отменить. Я отменила. Баня была? Была. Бесплатно? Бесплатно. А ресторанное обслуживание в пакет «Родня любимая: лайт» не входит.
— Ты издеваешься?! — взвизгнула золовка. — Мы голодные! Мы с дороги! Мы после бани!
— Жанночка, — я перебила её мягко, но веско. — Ты когда в парикмахерскую приходишь, ты же платишь за стрижку? Или говоришь мастеру: «Ну мы же земляки, постриги бесплатно, а я тебе спасибо скажу»? Нет. А почему ты решила, что моё время, мои продукты и мой труд стоят дешевле, чем работа парикмахера?
— Да как ты смеешь сравнивать мать с парикмахером! — Клавдия Викторовна попыталась включить сирену, но сбилась с ритма от голода. — Это неуважение! Это плевок в душу! Дима! Где Дима?!
Дима зашёл в дом и держал в руках тарелку с огромным, сочным, ароматным стейком. Он отрезал кусочек, отправил в рот и блаженно зажмурился.
— Мам, — сказал Дима, прожевав. — Таня предупреждала. Вы решили проигнорировать и продавить её «авторитетом». Не вышло. Хотите есть — магазин в трех километрах. Хотите мяса — мангал вон там, угли у меня есть, продам по себестоимости.
— Ты... ты продашь матери угли? — прошептала свекровь, хватаясь за сердце (правда, с правой стороны).
— Я научу вас уважать мою жену, — отрезал Дима. — Бесплатный сыр кончился, мышеловка захлопнулась.
Клавдия Викторовна открыла рот, чтобы выдать тираду о неблагодарных детях, проклятии рода и валидоле.
— Ой, Клавдия Викторовна, не трудитесь, — перебила я её, улыбаясь. — Вы сейчас скажете, что я разрушила семью. Но семья, которая держится только на халявных котлетах, — это не семья, а кружок по интересам пищеварительного тракта.
— Да пошли вы! — взвизгнула Жанна. — Поехали, Антон! Ноги моей здесь не будет!
Она схватила сумочку и выскочила во двор. Антон потоптался, тоскливо глядя на стейк Димы, вздохнул и поплелся за женой.
Свекровь стояла, пытаясь сохранить остатки величия. Но величие плохо держится на пустой желудок.
— Я этого не забуду, — прошипела она.
— Я тоже, — кивнула я. — Приятного вечера.
Оставшиеся — Семён с Людой — переглянулись. Голод боролся в них с гордостью ровно три секунды. Голод победил нокаутом.
— Тань, Дим... — Семён почесал затылок. — А магазин точно открыт ещё? Если мы сейчас метнемся, мяса купим, вина... Пустите к мангалу?
— С вкладом в общий котёл — хоть до утра, — ответил Дима, подмигивая мне.
Вечером, когда посуду мыли Семён с Людой я вышла на крыльцо. Воздух был чист и свеж.
Есть такая старая мудрость: «Если вы позволяете людям садиться вам на шею, не удивляйтесь, когда они начнут погонять вас шпорами. Границы — это не стены, это двери: у кого есть ключи уважения, тот всегда войдет. А остальные пусть стучатся головой».
В следующую субботу приехали только Семён с женой. С полными пакетами продуктов и новыми вениками. Клавдия Викторовна позвонила и сказала, что у неё давление. Но я-то знаю: это не давление. Это просто жаба душит. А жаба — зверь серьезный, с ней не поспоришь.