От мысли, что лейтенант пьян ему почему-то стало легче, но заснуть не получалось. Темнота в веже была хоть глаза выколи. Кисловатый запах оленьего меха под носом тревожил душу,будил воспоминания, в которых не было места ни сну, ни покою.
«Примитивное ты существо, Волков!»— с чувством сказал он себе. Столько лет крыл шаровой[1] душу, замазывал образ проклятой девчонки, а пахнуло от незнакомой бабы чем-то дымно-травным, и вот оно: ничего не потухло —лезет образ пропавшей лопарки, как ржавчина сквозь свежую краску.
Он провёл кончиками пальцев по мягкому ёжику оленьего меха. Вот-вот он кончится, и будет прохладная, нежная кожа: знакомая, горькая, полынная… Но вместо неё —шершавая деревяшка, сушёные травы не прошибают запах пота, сырой резины и керосина. Игорь понял, что ещё минута, и он задохнётся.
Он выскочил наружу, накинув на плечи куртку, и торопливо втянул ночной воздух. От свежести закружилась голова. Небо слабо светилось сиреневым, струи тумана тихо ползли над неподвижным озером, влажный ягель холодил босые ноги. Волков привычно вытащил коробку «Казбека», но сунул обратно — воздух был так чист, что портить его табачным дымом кощунственно.
Рядом плеснуло и тихо забурлило, будто босая нога ступила на пропитанный водой мох. Игорь обернулся. За вежей висела тень, неверная, как все тени в сумерках: или есть там кто, или просто слепое пятно в глазах. Не чуя ни холода, ни страха, он шагнул, и тень медленно поплыла к берегу озера. Ветерок принёс знакомый аромат.
Узнавание, ещё более сильное, чем днём у костра, оглушило. Игорь бросился следом, спотыкаясь и оскальзываясь. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел кожаную поддёвку, отороченную мехом, светлые волосы с загнутыми внутрь концами скрывали лицо. Ноги в нюреньках[2], похожих на лопарские крутоносые лодки, мягко и осторожно ступали по камню.
Волков мчался со всех ног, она шла очень медленно. Он не двигался с места, она уходила всё дальше по берегу озера — в сторону, где он ещё не был. В отчаянии он оттолкнулся от земли обеими ногами и полетел, и через мгновение она была совсем рядом, руку протяни. Он протянул, а она плавно увернулась, и он увидел, наконец, её лицо. Лицо, которое он несколько лет пытался забыть: острый подбородок, чуть вздёрнутый нос, ярко-синие глаза и две родинки под ними, почти симметричные, похожие на две слезы, застывшие на высоких скулах. Он не сказал о них Виктору — оставил это воспоминание себе.
Волков хотел позвать её, но не вспомнил имя. Он хотел сказать: «Малыш», но это было так пошло... Она улыбнулась, смущённо и грустно, и пошла вперёд, он рядом, теперь шаг в шаг, не отставая.
— Я тебя искал… — он опять со жгучим стыдом запнулся, не зная, как её назвать.
— Не можешь вспомнить, как меня зовут? — сказала она тихо. — Не пытайся, у меня больше нет имени. Почему ты один, Игорь?
Волков посмотрел за спину. Туман накрыл лодку Михаила, из белесого облака торчали голые сучья берёзы. Призрачные струи текли над берегом к веже, больше ничего не шевелилось Кусты и деревья, озёрная вода стали плоскими и бесцветными.
— Все спят, — ответил Волков.
— Я не об этом…
— Мне никто не нужен!
Она отвернулась, её голос увяз в подобравшемся тумане, он стал чужим.
— Плохо, что ты сюда пришёл.
— Почему?
— Потому что ты вернёшься, и останешься навсегда, Сашенька.
— Я — Игорь, — Волков попытался заглянуть ей в лицо, скрывшееся под светлыми прядями.
— Саша, — упрямо повторила она.
Волков протянул руку и оторопел. Это была не его рука: крупную кисть с набитыми костяшками покрывали светлые волоски.
— Сашенька... — прошептала его лопарка, и вдруг возникла прямо перед ним, только лицо другое. Исчезли родинки под глазами, загрубевшую кожу изрезали морщины. Перед ним стояла Наталья, жадная, нетерпеливая.
— Торопись, Саша, я жду. — она торопливо зашептала: — Я приготовлю тебе мягкую постель. Я разожгу для тебя огонь и положу вокруг него три камня: один согретый солнцем, один омытый водой, один сокрытый землёй. Вокруг я поставлю шатёр из оленьих шкур. Ты выйдешь из него чистым и будешь любить меня, и будешь кормить меня, и будешь жить со мной… До весны.
Туман гасил эхо, обрывал звуки, и всё сказанное сразу исчезало без следа. За спиной у лопарки туман добрался до каменного склона сопки, он кружился медленным беззвучным водоворотом, а в центре, в его плывущих прозрачных клочьях, чернели кресты под двускатными крышами.
* * *
Волков открыл глаза. Над головой — косой потолок вежи с вениками сушёных трав. В распахнутую дверь вливается холодный утренний свет. За столом покачивается белобрысая макушка Виноградова.
— Сань, ты чего там делаешь? — шёпотом спросил Волков.
Молодой обернулся с виноватым видом и показал тряпку.
— Ясно, — усмехнулся Волков, — драишь палубу.
Лейтенант умоляюще вскинул брови и вернулся к своему занятию.
Снаружи туман заполнил всю впадину с озером. Он клубился и разбухал, медленно вползая на заросший можжевельником склон сопки. На дальнем берегу в плотной пелене тонули прозрачные верхушки елей. В мутном небе светило вполнакала низкое солнце. Тишина стояла, будто не осталось ничего, кроме кусочка тундры в тумане и Игоря Волкова, а роста в нём сейчас было метров пять, не меньше, если верить звуку собственных шагов.
На замшелом скате вежи Волков заметил шкуру со слипшимся мехом и усмехнулся: прополоскало молодого. Ничего, походит на подлодке —неразбавленный спирт пить научится. Он осторожно спустился по камням на берег озера и пошёл вдоль кромки, ровно по тому пути, где гнался во сне за своей пропавшей лопаркой.
Он шёл долго: вроде и кресты уже должны появиться, —а их нет. И озера нет, сопки нет, звука, цвета — ничего. Кругом туман, над головой — небо, бледное, как брюхо камбалы, ползёт над тусклой рванью, внизу — снежный ягель сплошным узорчатым ковром.
Чтобы не потеряться, Волков повернулся направо через плечо и пошёл отсчитывать шаги. Десять, двадцать, уже должна скала под ногами оборваться в озеро, а нет, ничего не меняется, будто на месте марширует. Вернулся в исходную точку, хотя была ли она исходной, он уже уверен не был. Пошёл к сопке. Туман впереди потемнел, сгустился, и очень близко к нему возникло злое лицо Натальи. От неожиданности Волков отшатнулся. Лопарка склонилась к нему, колюче глядя в глаза, и зло сказала:
— Куда идёшь, капитан? Что тебе там надо? Кладбище это, предки наши лежат. Нечего мёртвых беспокоить! Иди отсюда!
Наталья раскинула руки и выпятила небольшую грудь, как куропатка перед гнездом. Она ничем больше не напоминала его пропавшую любимую: ни запахом, ни глазами. Простая деревенская тётка: крепкая, жилистая, высушенная, злая.
— Что принюхиваешься, морда волчья? — Она злобно оскалилась. — Не чуешь ничего? Иди отсюда и глаза не таращь, не страшно.
И снова Волков увидел в её глазах ехидное знание, как за подглядыванием его застала. Он стушевался и отступил на шаг.
— Извини, хозяйка, ухожу. Не хотел тебя обидеть.
Лопарка победно подбоченилась, задрав подбородок:
— Нечего чужим по кладбищу без дела ходить! — и сразу расслабилась, добавила примирительно: — Пойдём, капитан, покормлю перед дальней дорогой. Твои-то встали уже?
— Наверное...
— Пойдём, пойдём!
Волков кинул тоскливый взгляд в туман за ее спиной. Иногда, казалось, что из белой мглы выглядывают ровные черты крестов под косыми крышами, как в его сне, но в тумане ни в чём нельзя быть уверенным.
— А ты крещёная, хозяйка? — неожиданно спросил он.
— Крещёная, а как же? У нас все крещёные, как жить без Бога в сердце, на кого надеяться? А тебе какой с того интерес, капитан?
— Да никакого. Просто любопытно.
Наталья косо посмотрела на него.
— Знаешь, что такое суесловие? Ты вопросы задаёшь, а ответы мои тебе без нужды. Вот тебе и суесловие, а оно грех. Праздность в словах, от неё — праздность в мыслях, делах. Всё от жизни тёплой и уютной. От горячей воды в кране, газовой плиты, холодильника. Что смотришь? Думал, к первобытным людям попал?
Волков и впрямь удивился. Как-то забылось, что где-то рядом, а не на другой планете, летают самолёты, ходят поезда, уходят в море подлодки.
— Да ладно, вижу я. Давно живу, — без обиды сказала Наталья. — Смотри, капитан. Твои собрались уже.
Туман медленно утягивало на большую воду. Показался бревенчатый угол хозяйской тупы, камни, крытые оленьими шкурами, вокруг очага. Языки пламени лизали дно котелка, обрастали персиковым пушком в висячей водяной пыли. По ту сторону огня сидели Шумилов с Виноградовым. Три туго набитых рюкзака стояли рядом.
— Валентиныч! — крикнул Шумилов, как только увидел Игоря. — Скажи ты молодому. Выдвигаться надо, а он не ест ничего.
Голос был тихим и плоским, как сквозь заложенные уши. Молодой поднял тоскливый взгляд на Волкова и снова уронил голову.
— Отстань от него, Вить. Аппетита нет у человека. Хозяйка! Есть у тебя, куда еды завернуть?
— Не надо ничего заворачивать, — зачастила Наталья. — Я всё вам уже собрала: и рыбки копчёной, и ягод, и грибочки свежие и квашеные.
Волков покосился на лопарку. Только что говорила нормальным человеческим языком, а теперь снова — бабка-бабкой из глухой деревни. Он поймал себя на мысли, что надоели ему до смерти эти «представители малых народов севера». Ничего ему не хотелось больше, чем оказаться среди типовых пятиэтажек родного посёлка.
— Спасибо, хозяйка! Что муж ваш, не передумал? Свезёт нас на тот берег?
— Михаил-то? Не передумал, как можно? Если он пообещал, обязательно сделает. Уже лодку готовит, место для вас освобождает. Сядь, капитан, чайку попей, поешь на дорогу.
Она вынесла из тупы плошку с неизменной рыбой. Волков подсел к Шумилову. Тот сидел с кружкой и, сдувая пар, мелкими глоточками отхлёбывал отвар.
— Попробуй, Валентиныч! Это, конечно, не чай, но варево отменное.
Волков из-за спины Виктора посмотрел на молодого. Саня сидел с полной миской еды и смотрел в огонь под котелком. Губы его сжались, как у маленького ребёнка, готового вот-вот разрыдаться.
— Летёха наш за всё утро слова не сказал. В глаза не смотрит. Видать вспоминает свои ночные подвиги, — весёлым гундосым шёпотом поделился на ухо Шумилов.
— Расскажешь кому-то в посёлке, я тебе своими руками язык вырву, — тем же тоном ответил ему Волков.
— Догони сначала, — тихо хохотнул Шумилов. — Ну ты чего, Игорёнь? Что было в тундре — останется в тундре. Я — могила.
— Верю, давай выдвигаться.
— Чаю-то попей.
Волков встал.
— Не хочу. Ничего не хочу, только домой, на лодку — и в море. Надоели: и тундра, и её жители, — сказал он, не глядя на Наталью.
* * *
Дед грёб, не зная усталости, а на все предложения его подменить только мотал головой. Здоровая правая и скрюченная левая гребли одинаково. Вёсла опускались, экономно загребали воду и взмывали в воздух, роняя тяжёлые капли. Виноградов сидел на носу за спиной лопаря. Положив подбородок на торец форштевня[3], он смотрел на приближающийся берег. Волков выглянул за борт. За его тёмным лицом с глубокими тенями под глазами мягко светилось небо цвета раздавленной голубики. По нему летели назад перистые облачка, а за ними просвечивали грузные, поросшие мхом камни. Шумилов дёрнул его за руку. Туман к середине истончился, раздался в стороны, и оказалось, что они плывут через узкую часть озера, по самому краю, а простирается оно на многие километры на север. Так далеко, что другого берега не видно.
— Вам туда не надо. — Михаил заметил их удивлённые взгляды. — Там голая тундра на много-много километров. Ваш берег вон: рукой подать, а оттуда — точно на восток. Компас есть-то?
Волков молча кивнул. Он перебрал в голове все большие озёра Кольского полуострова и не вспомнил ни одного, к которому они могли пешком дойти меньше чем за сутки. Да даже за трое. Киль зашуршал в густой траве и мягко ткнулся в землю. Михаил подождал, пока его незваные гости скрылись в лесу и погрёб обратно.
* * *
Наталья ждала его на берегу. Она ловко подхватила конец и притянула лодку к берёзе.
— Ушли, — сказал Михаил, вылезая из лодки. — Готовь лёжку и баню собери.
[1] Серой «шаровой» краской покрывают борта военных кораблей
[2] Саамская меховая обувь с загнутыми носками
[3] Передняя часть киля — продольной балки, идущей от кормы до носа корабля