Шумилов убежал вперёд. От зевания болела челюсть, и чёрные неуловимые точки роились перед глазами. Он шёл быстро, дёргано, бил кулаками берёзы и пинал грибы. Ему казалось, сбавь он темп, и ослабнут колени. Папоротник под ногами был таким мягким. Собрать бы его в кучу, упасть сверху, да поспать минут шестьсот под уютный шум в ушах.
Волков усталости не чувствовал, он на ходу беспокойно поглядывал на широкую спину Виноградова. Лейтенанта всё ещё не отпустили ночные приключения с возлияниями. Он брёл неуверенно, на негнущихся ногах, иногда резко останавливался и, вытянув шею, вглядывался в лес позади. Волков оборачивался, но там ничего не было, кроме папоротника среди кривых берёз. Ожидание в глазах лейтенанта сменялось разочарованием, губы, которые за весь день он не разомкнул ни разу, оплывали, и в этот миг бравый лейтенант КСФ[1] выглядел маленьким ребёнком, которого мама не забрала из детского сада. С каждым разом Волков становился смурнее. Пока Саня, покачиваясь, брёл вперёд, он осторожно вытащил ремень и намотал его на кулак.
Саня снова остановился, но оборачиваться не стал. Он повернул голову вполоборота и втянул воздух. Волков догадывался, чего ждал Виноградов, какой запах он пытался уловить в воздухе. За схожим запахом он сам рванул бы, не глядя под ноги, а товарищи потом поймут, но тут его быть не могло… Крылья Саниного носа задрожали, на щеках появились ямочки — он улыбался.
Волков развернулся, выставив сжатые кулаки, но там так же никого не было. Лязгнул металл о металл и в спину Волкову врезалось что-то тяжёлое и угловатое. Он пошатнулся, сапог поехал по примятому мокрому папоротнику и с воплем: «Витя! Лови его!», Волков рухнул на землю. Вбок и назад, врезаясь в берёзы и спотыкаясь, убегал лейтенант Виноградов.
Шумилов обернулся, увидел Волкова, выбирающегося из лямок рюкзака, и Саню, тяжело топающего туда, откуда они пришли. Разбираться не стал, просто бросился в погоню. Раньше он, может, и не догнал бы молодого и ловкого лейтенанта, но того мотало из стороны в сторону, он хватался руками за стволы берёз, удерживал кое-как равновесие, и летел к следующему стволу. Этот неуклюжий бег был похож на бесконечное падение, которому постоянно что-то мешало. В несколько прыжков Шумилов догнал беглеца, Виноградов вывернулся, отшатнулся к следующему дереву. Тогда Виктор прыгнул и сбил его с ног. Подбежал задыхающийся Волков. Он размотал ремень и связал лейтенанту руки.
— Что происходит? Может, объяснишь? — спросил Шумилов.
Саня извивался, ломал коленями зелёные стебли, но вырваться не мог. Он замер ненадолго, собирая остатки сил, дёрнулся всем телом, но Виктор навалился на плечи. Лейтенант уронил голову и обмяк, тихо и обиженно мыча.
— Объясню, когда сам пойму! — отрывисто бросил Волков. — Переворачиваем!
Они перекатили Виноградова.
— Держи его голову! — Волков достал охотничий нож.
— Что ты собираешься делать? — Шумилов испуганно смотрел, то на Игоря, то на рыдающего лейтенанта с судорожно сжатыми челюстями.
— Глотку ему перережу! — разозлился Виктор. — Что ты вылупился? Рот ему открою! Голову держи!
Шумилов недоверчиво посмотрел на Волкова, но всё же упёрся в лоб Сани обеими руками. Игорь сильно вдавил пальцы в щёки заливающегося слезами Виноградова и тупой стороной ножа начал разжимать челюсти. Саня вдруг перестал сопротивляться и уставился в небо. Челюсти разжались.
— Твою дивизию... — сдавленно прошептал Шумилов. — Это как?
Он стоял на коленях, вытаращив в ужасе глаза и водил руками, не зная куда их деть. Саня, не глядя на товарищей, потихоньку отползал к ближайшей берёзке.
— Ты знал? — взорвался Шумилов.
— Не знал… Подозревал, — угрюмо ответил Волков.
Обдирая сапогами мох, лейтенант дополз до дерева. Выгибаясь спиной, затылком, ногами, умостился. Шумилов хотел ему помочь, взял парня за плечо, но тот сбросил его руку, что-то зло и жалобно мыча сквозь стиснутые зубы. Он не смотрел офицерам в глаза —закинул голову и то жмурился, то смотрел в небо, а по щекам текли крупные слёзы.
Волков устало рухнул на траву рядом. Шумилов сел перед ним на корточки. Он пытался прогнать из головы жуткую картину, но перед глазами так и стоял куцый обрубок языка с рваными краями и зубы с засохшей в промежутках кровью.
— Игорь, Игорь, посмотри на меня! — Виктор потеребил колено Волкова. —Объясни, что я сейчас видел!
— Ему отгрызли язык, — ответил тот, не открывая глаз.
— Кто?
— А кто мог, как думаешь?
— Не понимаю: зачем? Как он выжил? Почему не истёк кровью? Как он ходит ещё? Куда он пытался бежать?
Волков приподнялся на локте и устало посмотрел на Шумилова.
— Тебе на какой из этих вопросов ответить? Хотя, без разницы. Ответ одинаковый: «Не знаю!». Давай предположим, что, когда он сосался с лопаркой, их нашёл дед и врезал лопатой, и от неожиданности чёртова баба отхватила ему язык под корень. Такой вариант тебя устроит?
Шумилов уставился на Волкова.
— Ни хрена себе у тебя фантазия...
— Нормальная командирская фантазия! В самый раз хватает своих мандейцевв рапортах отмазывать.
— А на самом деле?
— Что там на самом деле, дружище, будет разбираться военная прокуратура, а наша задача — доставить раненого товарища в ближайший лазарет и подготовить свой филей к долгой и страстной порке.
Глаза Шумилова затуманились, челюсть поехала в сторону в богатырском зевке. Он замотал головой.
— От нервов, что ли... Голова мутная.
— Я в порядке, — Волков поднялся на ноги. — Соберись, Вить. Надо идти. На ночёвку встанем, когда стемнеет, лады?
Он подошёл к Сане, обеими руками взял его задранную голову и потянул вниз, пока их глаза не встретились. В серых глазах лейтенанта было столько тоски и безнадёжности, что у Волкова перехватило дыхание.
— Саша, — сказал он с вымученным спокойствием. — Я не буду спрашивать, что произошло. Сейчас важно другое. Нам нужно как можно быстрее доставить тебя в госпиталь. Пожалуйста, возьми себя в руки. Всё будет хорошо, слышишь? Врачи что-нибудь придумают. Наша медицина —лучшая в мире. Сделают протез, пришьют новый язык. Я не знаю, что, но они помогут. А потом мы вместе вернёмся к этим лопарям и разъясним, как так получилось. Кивни, Саш, что ты меня понял.
Не сводя глаз с Волкова, Саня неуверенно кивнул.
— Чем больше времени пройдёт, тем труднее будет хирургам. Понимаешь?
Саня снова кивнул.
— Я не хочу тебя связывать и нести на горбу. Пообещай мне, что ты не будешь больше убегать.
Саня затряс головой, разбрызгивая слёзы.
— В конце концов ничего такого ужасного не случилось. Руки-ноги на месте, голова тоже. Нашим бойцам в немецком плену и похуже доставалось. Терпели, приспосабливались и жили дальше: работали, женились, детей рожали. А ты нюни распустил. Не стыдно?
Саня зажмурился, посидел минуту, глубоко дыша. Когда он открыл глаза, они ещё блестели нештатной влагой, но взгляд был твёрдым. Волков развязал его и помог встать.
* * *
Несколько часов они шли без происшествий. И, вроде, если верить Михаилу, посёлок должен уже показаться, но его всё нет и нет. Солнце сползло за сопки, лес давно кончился, а впереди была только тёмная тундра и ни единого огонька. Волков сбросил рюкзак и сказал:
— Всё, амба! Ночуем тут.
На плешивой каменистой вершине с парой чахлых берёз они поставили палатку. Когда сложили дрова для костра, Шумилов полез в карман, потом во второй и чертыхнулся.
— Ты чего, Вить? — спросил Волков.
— Да ну едрён-матрён! — Шумилов обхлопал бока и взялся за рюкзак. Вещи, припасы полетели на землю. — Зажигалка пропала!
— Батина?
— Ну а чья ещё?
— Вить, не психуй! Когда последний раз её видел?
Шумилов застыл, задумчиво глядя в пустоту.
— Когда… — задумался он. — Ночью в землянке была.
— А в лодке?
— Да не помню я! Может там, где мы Саню… — он осёкся, бросил косой взгляд на лейтенанта. — Братцы, пожалуйста, — взмолился Шумилов, — давайте вернёмся, поищем! Мне это очень важно!
— Вить, в себя приди! У нас товарищ ранен, а мы будем зажигалку искать?
Шумилов беспомощно посмотрел на Волкова.
— Что я бате скажу?
— Батю ты увидишь только летом. До тех пор десять раз успеем туда сходить и поискать. Лады? — Волков протянул ему коробок спичек. — Три крайних банки тушняка осталось. Что-то не тянет меня на лопарскую рыбу.
Берестяной короб так и остался неоткрытым. Волков разогрел в костре тушёнку, протянул одну банку Виноградову, он нерешительно её взял и сел ко всем спиной. Виктор с Игорем понимающе отвернулись. Лейтенант зачерпнул горячего мяса и сунул в рот. Тут же плечи его передёрнулись, он согнулся и пальцами, кашляя, начал выталкивать еду на землю. Потом, поднялся, не поднимая головы, и ушёл в темноту.
— Хрен его знает, как есть с таким... — Шумилов запнулся. — Во рту.
Волков нашёл лейтенанта на краю сопки. Молодой сидел, свесив ноги и смотрел вниз.
— Только ноги переломаешь, — сказал Игорь и опустился рядом. Лейтенант со вздохом отвернулся. — Потерпи, Саш, — попросил Волков. — Не ради себя, так ради мамы, ради нас с Витькой. В госпитале помогут…
Саня отрицательно помотал головой, и Волкову стало стыдно за свою пошлую ложь. Они посидели молча, глядя, как среди облаков плывёт узкий серпик луны, пока за их спинами не раздался львиный храп Шумилова.
— Спать пора, уснул бычок, — с усмешкой сказал Волков. — И нам пора.
Волков перелез через храпящего Виктора и завернулся в плащ-палатку. Он не сводил глаз с чёрной тени Виноградова на слабо светящемся пологе. Тот сидел под стенкой, обхватив колени руками и не шевелился.
— Сань, ты чего? — прошептал Волков. — Надо что? Есть? Пить? До ветру?
Виноградов не ответил. Волкову было тревожно, но усталость победила,и он заснул. Когда выровнялось и его дыхание, Саня подполз к Шумилову и сел перед ним на пятки.
Он натянул капюшон комбинезона на голову и туго затянул завязки. Лейтенанту было плохо. Во рту, онемевшем и сухом стоял железистый вкус крови, крепкие мышцы казались набитыми ватой, руки слушались плохо. Саня долго сидел над Шумиловым, обхватив руками голову и качаясь вперёд и назад. Он хмурил брови и беззвучно шевелил покрасневшими от крови губами. Снова открылось кровотечение и рот наполнился кровавой слюной. В глубине саднило, и было пусто там, где пусто быть не должно. Пустота жгла, ныла и шумела в ушах. В её гул вплетался низкий женский голос, очень знакомый. Он пел на тягуче-спотыкающемся, чужом языке. Саня не понимал ни слова, но точно знал, о чём эта песня — он её видел.
* * *
Тундра: голая, бесцветная, как на старой киноплёнке — чёрный камень, белый ягель, белесые тучи в чёрном небе, чёрные точки мошек среди белых хлопьев снега, и река из края в край. Речная вода густая и багровая, как кровь. Она кровь и есть. От реки пахнет парным мясом. Где-то далеко слева —так далеко, что очертания его теряются в дымке — лежит на боку олень: река течёт из его распоротого брюха.
Голос в ушах становится выше, тоньше. Следуя за ним, на край ближней сопки выходит старый волк. Он стоит, раздувая плешивые бока. Острые рёбра торчат сквозь истончившуюся шкуру, голова безвольно опущена. Поющий голос опускается ниже, и волк за ним идёт вниз по склону, тяжело и нерешительно прыгая с камня на камень. Вместо левой передней ноги — давно заживший огрызок. Задолго до берега отнимаются задние ноги, и зверь ползёт на запах крови, сдирая когтями мох. Доползает и роняет длинную морду в поток. Кровь набегает буруном на его нос. Серая шерсть вокруг глаз чернеет и скатывается сосульками. Он лежит, закрыв глаза. Кровь вливается в ослабевшие челюсти, струится между сточенными клыками. Волк открывает мутные слепые глаза, приподнимает морду и пьёт, жадно загребая языком. Захлёбывается, кашляет, дёргая головой. Алый туман вылетает из его пасти и растворяется в белом пару над горячим потоком. Он снова, по глаза погружает пасть и хлебает, угрожающе взрыкивая на каждом глотке.
Пока он пьёт, зарастают проплешины на его боках. Он скулит от боли, его бьёт крупная дрожь, пока удлиняется огрызок лапы, из него растёт плечо, запястный сустав, белую кость заливает кровь, она застывает, обрастает мехом, тянется, разрастается фалангами. Волк уже стоит на всех четырёх лапах: передняя левая дрожит, она очень тонкая, голая, но целая. Из пальцев, прорывая кожу, вылезают чёрные когти и скребут по камню. Волк шатается. Огромное пузо, полное крови, висит за торчащими рёбрами. Новая нога подгибается, и он падает на бок, тяжело дыша. Волчий язык вывалился изо рта и лежит кровавым пятном на белоснежном оленьем мху.
Олень с распоротым брюхом приподнимает морду, он ревёт, и по его затихающему рёву ясно, что крови в нём осталось немного. Волк встаёт, лапы его разъезжаются, как у новорожденного оленёнка. Тяжело качая распухшим животом, он трусит к сопке и скрывается за её каменным боком. Голос становится ещё ниже, он усиливается, толкает, требует, умоляет. Надо торопиться, говорит голос: пока кровь есть, надо заполнить пустоту там, где её не должно быть, и там снова вырастет то, что должно быть.
Саня падает на колени перед потоком, втягивает носом запах мокрой меди, свежего мяса, оленьей крови. Кровь течёт перед ним по руслу реки, как по вене, вене с тонкой стенкой. Ему надо сделать только несколько глотков. Олень ревёт, ещё слабее и жалостнее, так ревут подводные лодки, уходя в море. Это звук уходящей надежды.
[1] Краснознамённый Северный Флот