Лопарка вложила вторую миску в протянутые руки Шумилова, последнюю протянула Виноградову. Лейтенант сразу набил полный рот рыбой с ягодами и чуть не подавился. От натуги на глаза выступили слёзы.
— Совсем мальчик. Большой, крепкий, красивый мальчик, — сказала она ласково и провела рукой по светлому ёжику. — Зачем такому мальчику воевать? Ему надо отрастить волосы, любить женщин, рожать красивых детей.
— Мы ни с кем не воюем, — подал голос Шумилов, а Волков, не чувствуя вкуса, механически пережёвывал еду и видел только руку лопарки на голове лейтенанта.
Лопарка с умилением смотрела, как жадно ест Виноградов — ни дать ни взять гордая мама радуется сыновнему аппетиту. С озера донёсся тихий плеск, она отвлеклась от лейтенанта. Волков глянул через плечо: к берегу озера причалила лодчонка с круто загнутым носом. На берег выпрыгнул высокий худой мужчина и ловко притянул лодку концом к чахлой берёзке. Поднял туго забитый мешок со дна и без напряжения закинул его на плечо, в правой руке блеснула острога.
— Муж? — спросил Волков.
Лопарка кивнула.
— Как зовут-то вас, хозяйка?
— Наталья.
— А мужа?
— Михаил, — услышал сзади Волков.
Лопарь сильно припадал на левую ногу, но шёл свободно, с прямой спиной, будто мешок, сочащийся озёрной водой, ничего не весил.
— Игорь. — Волков принял острогу и протянул руку. Михаил опёрся и легко запрыгнул на каменистую площадку. Левая рука, изуродованная артритными буграми, крепко сжимала горловину мешка. Лицо слева бороздили рваные шрамы. Они пересекали впалую глазницу и тянулись по морщинистой щеке до обвисшего угла рта.
— Медведь? — Волков без стеснения, как опытный охотник,рассматривал изувеченное лицо.
Михаил кивнул:
— Хозяин[1]. Голодный по весне был.
— Серьёзно, — уважительно покачал головой Волков. —Как спасся-то?
— Спасся? — ухмыльнулся Михаил правой стороной рта. Слева лицо так и осталось обмякшим. — Не спасся он. В тупе[2] шкура лежит, у очага.
— Миша кровью чуть не истёк, но приволок... — Наталья уже выходила из дома с новой плошкой. — Волокуши собрал и приволок. Долго потом откармливать пришлось, всё лето почти не вставал.
Михаил принял еду из рук жены и сел на камень. Он жадно ел, засовывая ложку с живой стороны. Скаля зубы, тянул уголком рта воздух. Недожёванная рыба вываливалась слева через обвисшую губу. Волков, поморщившись, отвернулся.
Наталья разложила мешок на большом плоском камне. Тяжёлым тесаком она пластала на ровные полоски мяса серебристые тушки кумжи, икру сбрасывала в деревянную лохань. Мелкие красные точки усеяли её лицо, и с каждым ударом, когда отрубленная голова летела на землю, их становилось больше. Саня встал, потянулся, улыбаясь сквозь зевоту, и Волков заметил, каким долгим и жадным взглядом впилась лопарка в его ладное тело.
Глупая ревность пощекотала ноздри. «Бабке молодого захотелось…» — зло подумал он. Михаил засунул в рот последний кусок рыбы и подмигнул Волкову здоровым глазом. Из левого уголка рта на синюю рубаху потянулась тонкая струйка слюны. Солнце опустилось ниже, корявые тени берёз доползли до расшитых сапог лопаря и извивались в остатках размякшего рыбьего мяса.
— Михаил, покажете в какой стороне посёлок, куда вы ездите? — спросил Волков.
— Там, — старик махнул рукой в сторону озера. — В обход далеко, два дня идти будете. Лучше через озеро на тот берег. Тогда за день до посёлка доберётесь.
— А посёлок — Кесаево?
— Да кто его знает? Я не спрашивал.
— А нас можете на тот берег переправить?
— Переправлю, чего уж, — легко согласился Михаил. — Только завтра. Устал я, руки болят.
— И то правда, — обрадовалась Наталья. — Я вам в веже[3] постелю. Оставайтесь. Куда вам на ночь глядя?
— Ночи ещё короткие, — слабо попытался возразить Волков, но посмотрел на сытые,осоловелые лица своих товарищей и смирился.
Наталья убежала в дом, выскочила с охапкой выделанных шкур, занырнула в низкую дверь землянки со скошенными стенами.
— Михаил, а как озеро это называется?
— Это-то? — дёрнул плешивым затылком лопарь, — Нёлькъявр[4].
Название Волкову ничего не говорило.
— И что это значит?
— Ничего, — пожал он плечами. — Нёлькъявр и всё.
— А море в какую сторону?
— Море? — удивился Михаил. — Нет тут никакого моря. Тундра кругом.
— Подожди, а посёлок, в который ты ездишь? Там что, нет моря?
— Нет. Там пруд,дома, магазин, а моря нет. Откуда тут море? Вы, если хотите, можете идти сами, только долго это. Тут как сами решите, настаивать не буду.
Наталья у двери вежи, не дыша, смотрела на Волкова. Он вздохнул:
— Ну что, товарищи офицеры, располагаемся на ночлег.
Саня, потягиваясь и зевая, косолапо побрёл спать, а Игорь спустился к озеру и сел на круглый валун возле лопарской лодки. Он достал из кармана коробочку «Казбека» и задумчиво постучал папиросой по сжатому кулаку. Только прикурил, рядом умостился Шумилов.
— Дай папироску, Валентиныч, — попросил он.
Волков протянул ему раскрытую пачку, и они задымили.
— Хорошо... — протянул Шумилов, махая рукой. — Весь гнус перетравим. Ну что ты, друг мой ситный? Поведай, что тебя гложет?
— Ерунда, — отвернулся Волков. — Где Саня?
— Дрыхнет без задних ног. Залез в эту землянку и сразу кулём на лежанку бухнулся.
— Вежу, — поправил Волков.
— Да по хрену. А ты откуда столько про лопарей знаешь?
— Просто знаю.
— Колись, Валентиныч! — пихнул его локтем Шумилов. — Носом чую увлекательную историю.
— Да ну тебя, — отмахнулся Волков и прикурил новую папиросу. — Ну ладно.Была у меня лопарка. Эта Наталья чем-то её напомнила. Не возрастом, нет — та молодая была. Скорей телом, повадками, звериной бесстыжестью. Видал, как она на Саню смотрела? Ни нас, ни мужа не стеснялась. И та такая же была.
Шумилов украдкой посмотрел на друга. Волков морщил лоб и кривил губы, всем своим видом, показывая, как неважно всё, что он рассказывает, и голос звучал вразвалочку, как на какой-то застольной байке.
— Ещё запах. Она пахла так же: дымом, какой-то горькой травой... По́том никогда не пахла, вот вообще никогда. Она много мне про свой народец рассказывала. Песни пела тихо, на ухо, чтобы никто не слышал. Я не понимал ни черта, но мне нравилось, как они звучат. Сказки их тоже рассказывала: про нижний мир, про отца их, оленя Мяндаша, который может в человека превращаться, про нойдов — шаманов.
— Шаманов? — удивился Шумилов. — Они ж не чукчи. По виду — обычные русские. На улице б встретил, не подумал, что лопари.
— Ну,не шаманы, вроде знахарей, народных целителей. Да ну обычные сказки, как у любого народа. Пошли уже спать, — сказал он, вставая.
— Не-не-не, погоди, — остановил его Шумилов. — Чем история-то закончилась? Где эта лопарка сейчас? Почему расстались?
— Не расстались мы. Она на хлебозаводе работала. Просто в один паршивый день на работу не вышла: пропала. На восток от посёлка, ты должен помнить, большой лопарский погост[5] стоял. Они тогда тоже снялись и ушли куда-то. Я пробовал её искать, но где? Тундра большая. Вот и всё, нет никакой истории. Идём, надо отдохнуть, завтра долгий переход. Знать бы, ещё куда...
* * *
В веже пахло сушёной травой и трухлявым деревом, теперь этот запах забила резина, керосин и стиранные портянки, развешанные на голенищах сапог. Посередине, между лежаками, стоял грубый стол, на нём — лампа со снятым колпаком.
Лейтенант тихо сопел в темноте. Виктор чиркнул колёсиком зажигалки и запалил фитиль. Сопение стихло, Саня заворочался и сел, сонно хлопая глазами.
— Вы чего не спите? — спросил он.
— Курить ходили, — ответил Волков.
— А, я не курю.
— Ну и славно.
Саня взял со стола зажигалку Шумилова.
— Ого! — удивился он. — Из патрона. Это что за калибр?
— Семь девяносто два на пятьдесят семь, маузер. От немецкого пулемёта.
Саня придвинулся к столу, покрутил зажигалку под лампой.
— Тут что-то выцарапано...
— То и выцарапано: «Убийце костореза» и дата. Косторезами пулемёт MG-42 называли. Батя под Кёнигсбергом его одной гранатой подавил. Тогда умелец из взвода сделал ему зажигалку из стреляной гильзы этого гадского пулемёта, на память. А надпись гвоздём выцарапал— не было у них гравёров. Отец этой зажигалкой больше, чем медалями, гордится. Когда я на флот служить пошёл, подарил мне.
— Сколько ж ей лет, а блестит, как новенькая!
— Чищу, вот и блестит!
Шумилов забрал зажигалку и сунул в карман.
— Всё, по койкам, подъём чуть свет! — сказал он и погасил лампу.
* * *
Ночью Шумилов, держа руками живот, выбрался из вежи. Ущербная луна светила скупо, тускло блестел влажный камень под ногами. Виктор огляделся. В хозяйском доме свет не горел, но пристраиваться в тёмный угол под скалой ему не хотелось. Он зябко передёрнул плечами и запахнул потуже лётную куртку: ночной ветер напоминал о скорой полярной ночи. Нетерпеливой рысью Виктор потрусил за выступ сопки. Мягкий ягель глушил шаги. Под амбаром в густой тени кто-то шевелился. Только Шумилов решился бежать за ружьём в вежу, как тихий голос Натальи сказал: «Ну, чего ты?»и сразу зашуршала ткань.
Улыбаясь во весь рот, Виктор прокрался мимо страстно всхлипывающих любовников в темноту за сопкой и тихо застонал, уткнувшись лбом в каменный выступ. Оправившись, обошёл амбар подальше и вернулся в вежу по берегу озера. Когда он появился в проёме двери, Волков спросил:
— Ты где был?
— До ветру ходил.
Шумилов чиркнул зажигалкой и сразу погасил.
— Ну ты смотри, а?! — весело воскликнул он.
— Ты чего?
— Мимо избушки на курьих ножках проходил — под ней сосётся кто-то. Думал, хозяева решили молодость вспомнить...
— Тьфу! На хрена ты мне это рассказываешь?
— Данет, ни фига! Это летёха наш безусый с голодухина бабку полез!
Волков сел и угрюмо уставился в темноту.
— Его дело, — недовольно сказал он.
— Не скажи, Валентиныч. А если дед их застукает?
— Ну застукает — получит лейтенант Виноградов лопатой по голой жопе, в следующий раз головой думать будет. От меня ты чего хочешь? Идти его от бабы оттаскивать?
— Да не, не надо, спи. А я снаружи на вахте постою, на всякий пожарный.
— Делать тебе не хрен, — пробурчал Волков и натянул одеяло на голову.
В темноте лязгнуло переломленное ружьё.
— Ты воевать собрался? Совсем сдурел? — взвился Волков.
Он уже понял, что поспать не удастся: не шёл сон. Глупая ревность подкидывала картинки, одна жарче другой. Лейтенант и лопарка. Её руки на его груди, его руки на её спине, и глаза: страдающие, счастливые, жадные, синие глаза, точь-в-точь как у его пропавшей лопарки. Волков вдавил до боли пальцами глазные яблоки.
— Не буду я ни в кого стрелять! За дурака меня держишь? — оскорбился Шумилов. — В воздух пальну для острастки, если надо будет и всего делов.
— Всего делов... — передразнил его Волков. — С тобой пойду, пока не наворотили делов этих!
Резко распахнулась дверь. В проёме стоял Виноградов. Он покачнулся и опёрся рукой об косяк.
— Ты пьяный, что ли? — спросил Шумилов. — Сань!
Виноградов что-то невнятно промычал и, шатаясь, протиснулся к койке.
— Талант! Любимец женщин и богов! — Шумилов оставил ружьё и опустился на свою лежанку. — Валентиныч, ты понял? Бабка его напоила в слюни и воспользовалась. Вот старая шлёндра!
— Отстань от него, пусть спит, — угрюмо сказал Волков.
— Да я чего? Он завтра будет головой страдать.
— Его беда.
В тишине заклокотало из угла Виноградова, громко булькнуло.Саня закашлялся, запахло мокрой медью.
— Эй, молодой! — окрикнул злым шёпотом Виктор. — Если плохо — иди на улицу. Спать потом в твоей вони...
Лейтенант не ответил и уже через минуту тихо и размеренно засопел.
— Пить не умеет, а туда же!
— Хватит бубнить, сам таким не был, что ли? — одёрнул его Волков. — Тоже доблесть: бухать и не падать. Всё, отбой!
[1] Саамы зовут медведя Хозяином
[2] Саамская изба
[3] Небольшое пирамидальное строение с усечённой вершиной
[4] С саамского -— “Голодное озеро”
[5] Погост у саамов — не кладбище, а поселение