Иван Ильич рванул с места так, что заскрежетала коробка. Они пролетели по аллее, цепляя обочины, пронеслись по всем лежачим полицейским, не сбавляя скорости.
— Пристёгнут? — не поворачиваясь, спросил Иван Ильич.
Не дожидаясь ответа, он вдавил педаль газа. Впереди махал руками охранник, преграждая дорогу, но скорая неслась, не сбавляя ходу. Шум мотора в салоне был таким громким, что Семён не сразу понял, что орёт во весь голос. Они снесли шлагбаум без жертв. Охранник в последний момент успел прыгнуть в кусты. Когда он распластался под зарослями чубушника, перекрестился дрожащей щепотью и, вместо молитвы, сказал злобно: «Чёртов Аюбов!»
Скорая, не сбрасывая газа, неслась по ухудшающейся с каждым километром дороге.
— Хорошо, на «барьере» сэкономили, жлобы! — весело крикнул Иван Ильич. — Кто его знает, как выбирались бы оттуда.
— Что будет теперь? — Семён вцепился в поручень, плечо, отшибленное в бесконечной болтанке, сильно болело.
— Ничего, Бог не выдаст — Аюбов не съест. Не дрейфь!
Он вывернул руль так резко, что правые колёса оторвались от асфальта, и свернул на просёлочную дорогу. Затрясло ещё сильнее. После бесконечно долгой скачки по ухабам, Иван Ильич скинул скорость. Они ехали ещё несколько часов то по грунтовке, то по едва заметным колеям, скребя днищем по окаменевшей грязи. Подлесок сменился густой чащей, заваленной буреломом, потом лес вновь поредел, и машина выскочила на небольшую прогалину с ветхим срубом и кривым сараем под его стеной. Иван Ильич остановился у входа и выскочил из кабины, не глуша мотор.
— Сменка есть? — спросил он, распахивая пассажирскую дверцу.
— Нет, зачем? — замотал головой Семён.
— Ну вот, понадобилась. Раздевайся!
Иван Ильич снял навесной замок и скрылся в доме. Почти сразу выскочил оттуда с охапкой буро-зелёных тряпок, поверх них лежала панама цвета хаки, придавленная резиновыми сапогами.
— На, натягивай! — сунул он их Семёну, оставшемуся в трусах и кроксах. Сам снова убежал и вернулся уже заправским рыбаком в камке и широкополой шляпе с сеткой.
— Поехали! — скомандовал он, прыгая за руль.
— А вещи? — растерялся Семён.
— Тут оставь, мы сейчас вернёмся.
Они тронулись, и Иван Ильич свернул в узкую просеку между деревьями.
— Стекло опусти! — сказал он, крутя на ходу ручку со своей стороны.
Семён открыл окно. Потянуло тиной. Дорога пошла под уклон, и скорая выкатилась на берег озера. Иван Ильич распахнул задние двери и вытащил из салона запасной аккумулятор.
— Вот же засада: только купил! — пожаловался он.
Тихо матерясь под нос, он долго возился под рулём, умащивая груз. Мотор взревел, Иван Ильич выжал рукой сцепление и отпустил ручной тормоз.
— Ну, с Богом! Прости, родная! — сказал он, отпрыгивая от машины.
Скорая с плеском влетела в озеро, проплыла немного, набирая воду в распахнутые двери салона, и, задрав нос, скрылась под водой.
— Жалко, — сказал с досадой Иван Ильич. — Какую развалюху теперь наши жлобы пришлют?
На поверхность всплыл и лопнул огромный пузырь воздуха.
— Эх, — махнул зло рукой Иван Ильич, — Ладно, обойдёмся без эпитафий. Пошли!
Они вскарабкались по склону обратно к домику. Там Иван Ильич вывел из сарая красный «Иж-Юпитер» с коляской.
— Чемоданчик в рюкзак спрячь, присыпь сверху рыбачьим мотлохом, — распоряжался он, прыгая на стартере. — Панаму на глаза надвинь. Если что — мы ездили на рыбалку, на Лебяжье озеро, заплутали. Усёк? Лезь в коляску!
— Может я сзади, Иван Ильич?
— Обойдёмся без тесных объятий. Давай, нам ещё ехать и ехать. Дай Бог, до темноты тебя домой привезу!
С обречённым вздохом Семён умостил своё долговязое тело на дерматиновом сиденье, точь-в-точь таком же, как в старых детских машинках из парка аттракционов. Мотоцикл рыкнул мотором, окутал их бензиновым выхлопом, и Семёну вспомнилось детство: дед, сверкающий золотой коронкой, с мазком тосола на щеке, прилипшая к его губе сигарета без фильтра, заросший парк в провинциальном городке, так похожем на этот, куда они ездили на дедовской «Яве». Дед умер в больнице, долго мучился, чего точно не заслужил своей жизнью. Иссохший и высосанный болью, он старался улыбаться, когда Семёна приводили. Потом, когда улыбаться он уже не мог, водить перестали, как Семён ни просил. А ведь возле его постели в последние минуты тоже сидел кто-то, положив руку на лоб, и медленно считал от десяти до нуля, глядя, как боль, уходя, отпускает сведённое судорогой лицо.
— Что нос повесил? Пацана жалко? — по-своему понял грусть напарника Иван Ильич. — Не жалей. Нам не дано знать, что будет дальше, и в этом и есть величайшее счастье. Замечу ещё раз эту интеллигентскую рефлексию — наверх рапорт напишу. Понял?
Семён кивнул и отвернулся. Они ехали по лесной дороге, и он считал деревья, высаженные в первой линии вдоль обочины, забивал милосердно-равнодушными цифрами мозг, чтоб не оставалось в голове места для мыслей. Как привык: от десяти до нуля и по новой.
* * *
Дома было пусто, раскладушка заправлена, на расстеленном полотенце на кухне стояли две сухие кружки: с Леопольдом и Карлсоном. Леопольд, нетронутый, остался стоять и на второй день, и на третий. Когда Семён уже решился позвонить в квартиру напротив, запищал пейджер. Семён пробежал мимо соседской двери, так и не коснувшись звонка. Во дворе стоял недовольный Иван Ильич, из-за его спины таращил круглые фары «рафик».
— Нет, ты видел? На какой помойке они его раскопали? Жлобьё!
Он злобно сплюнул и растоптал по асфальту окурок, чего раньше никогда себе не позволял.
— Внутрь садиться стыдно!
Семён молча влез на неудобное сиденье.
— Сегодня по старому адресу, — сказал Иван Ильич, заводя с третьего раза мотор. — На манеже всё те же...
Они подъехали к уже знакомому дощатому бараку с колонкой во дворе.
— Мамаша? — с надеждой спросил Семён.
— Если бы... — пробурчал Иван Ильич.
Морща носы от вони из затопленного подвала, они поднялись по лестнице. Сверху, взвизгивая, бубнил что-то женский голос, ему отвечал детский плач. Оба голоса взлетели вверх, детский затих, женский продолжал что-то бубнить.
Иван Ильич вошёл первым. Когда Семён переступал порог, он оттаскивал пьяную женщину к дивану. Она вырывалась, болталась дряблая кожа на руках. На полу, у журнального столика, лежал мальчик.
— ...твою мать! Чего разлёгся, паршивец, вставай! — кричала она сыну.
Не обращая внимания на мужчину, тянущего её прочь, она пыталась дотянуться грязной ногой до непослушного ребёнка, который никак не хотел вставать. Семён встал на колени над мальчиком и приподнял его голову. Рука сразу наполнилась горячим и липким.
— Как ты? — зачем-то спросил он. Мальчик глядел на него непонимающими глазами. Из ноздри выдулся кровавый пузырь и лопнул, усеяв губы алыми крапинками. Семён умоляюще посмотрел на Ивана Ильича, но тот покачал головой. Он толкнул пьяную мать на диван и за волосы поднял ей голову.
— Помер твой «паршивец», слышишь? — зло сказал он, склонившись к самому лицу.
Она вытаращила глаза: два мутных плевка в скисшем молоке.
— Помер? — пробормотала она и икнула.
Семён положил руку на лоб мальчика и начал считать.
* * *
Они ехали по пустынным улицам мимо лениво играющих детей в драных сандалиях, мимо высушенных старух, уткнувшихся в одну точку, мимо пузатых мужиков в майках у пивной будки. Солнце выжарило город, испарило влагу, вытянуло излишки жизни. По выгоревшему бульвару тяжело переставляли отёкшие ноги мамаши. Они катили в своих колясках будущих детей в драных сандалиях, пьянчужек, затюканных тёток, никому не нужных стариков и старух. Угрюмо молчащий Семён вдруг вскинулся.
— Я только сейчас понял. Получается, она его толкнула, когда мы поднимались по лестнице?
— Ну, и?..
— То есть, всё известно заранее? То есть, мы могли его спасти? Мы могли вбежать в их комнату немного раньше!
— Не могли. Каждому свой срок, и у каждого свой черёд.
Семён с силой врезался затылком в железную перегородку.
— Это невыносимо, — простонал он. — Как можно с этим жить?
— Ну не живи! — озлобился Иван Ильич. — Тебя кто-то заставляет? Достали уже своими соплями!
Они ехали молча. Семён — закусив кулак до боли, Иван Ильич — остервенело крутя руль и газуя на перекрёстках.
— Почему он? — спросил наконец Семён. — Почему не она?
— А кому она нужна? — огрызнулся Иван Ильич. — Думаешь, у неё есть душа?
— Он мог вырасти, стать врачом, писать картины, строить дома. Мог найти свою любовь, прожить счастливую жизнь...
— Детский сад, штаны на лямках! Его будущее — бухло, отсидки, ширка. Если мелких наклепать успеет, он и с ними своей судьбой поделится. То, что ты себе напридумывал, даже не антинаучная фантастика, а божественное чудо — шансов меньше, чем в Спортлото. Только знаешь, Семён, никакая это не наивность, а малодушный самообман! Себе-то не ври. Оглянуться не успеешь, как выгоришь, а мне надоела эта текучка. Я скоро имён ваших запоминать не буду! Опять с новым нянчиться и сопельки подтирать? — он рубанул ладонью себе по горлу — Вот вы у меня уже где!
* * *
Когда «рафик» подъехал к подъезду, у обоих запищали пейджеры.
— Куда? — обречённо спросил Семён. Сообщение на экране Ивана Ильича было намного длиннее.
— Тебе это не понравится, — угрюмо ответил он. — Пошли!