Пока они поднимались по лестнице, Семён с трудом переставлял ноги. Он не хотел больше сидеть у постели умирающего и считать от десяти для нуля. Сейчас он предпочёл бы сам лежать с прохладной рукой на лбу и слушать чуть слышное: "Десять... Девять... Восемь...", и чувствовать, как вслед за обратным отсчётом, исчезает груз неоплатного долга, утихает боль, отпускает судорожное напряжение, его не покидающее. Они вышли на площадку четвёртого этажа, и Иван Ильич позвонил в дверь Бориса Борисовича. Глазок мигнул, как в первый день, но из-за двери женский голос всё равно спросил:
— Кто там?
— Скорую вызывали? — осведомился Иван Ильич.
Дверь открылась. Низкорослая деваха с тяжёлым задом и высветленными волосами была ни капли не похожа на Бориса Борисовича.
— Проходите, — сказала она неприветливо. Улыбнулась, заметив Семёна, но улыбка эта сразу погасла под его неприязненным взглядом.
— Бахилы наденьте, — бросила она и ушла вглубь.
Из комнаты высунулся и сразу спрятался длинноволосый парень с острым кадыком. Конечно, Кирилл, сделавший жизнь Бориса Борисовича невыносимой. Семён почему-то иначе представлял себе домашнего монстра: здоровым, с татуированными кулачищами и светлым ёжиком.
— Я, кажется, вас знаю, — сказала Алла Семёну, открывая дверь в комнату. — Вы наш новый сосед напротив.
Семёну не хотелось даже кивать, но он повернулся к Ивану Ильичу и спросил:
— Две минуты у меня есть?
Иван Ильич взглянул на больного и кивнул. Тогда Семён схватил Аллу за руку и оттащил в сторону.
— Что вы делаете? — возмущённо зашипела она, поглядывая то на крепкие руки Ивана Ильича, то на закрытую дверь с притаившимся за ней Кириллом.
— Что я делаю? Что вы делаете?! Вы сживаете своего отца со свету! Это вы довели его до такого состояния! Вы!
Семёну очень хотелось положить руку на её лоб и начать обратный отсчёт, а ещё сильнее хотелось сломать ей нос, но он точно знал, что ничего из этого сделать не сможет. Злость клокотала в нём, но вылетала наружу в виде безвредных слов, потому что убить словом можно только того, кто готов от слов умереть. Осмелев, Алла сощурилась, её молодое лицо сразу обабилось.
— А ты мне морали не читай! — процедила она. — Он меня с мамашей бросил, пусть теперь отрабатывает. Он даже если все, что у него есть, отдаст и сам сдохнет, все равно должен останется! Ясно?
Семён разжал пальцы и вытер руку о штанину.
— Нагрейте воду, — сказал он спокойно. — мне нужен таз кипятка.
В комнате, сплошь уставленной шкафами с книгами, над которыми висели полки с книгами, с подоконником уставленным книгами, стоял табурет с лекарствами и полупустым стаканом воды. Семён сел на край кровати. Борис Борисович, осунувшийся и постаревший, поднял руку, и она так и зависла в воздухе с бессильно поникшей кистью.
— Здравствуйте, Семён, — сказал он слабым голосом.
Иван Ильич закрыл дверь, выпихнув сунувшуюся внутрь Аллу.
— Здравствуйте, Борис Борисович. На самом деле я не Семён. Вам пора.
Борис Борисович долго смотрел ему в глаза, потом моргнул, зрачки расширились, серые губы задрожали.
— Смерть? — поперхнувшись воздухом, спросил он.
Семён покачал головой:
— Я только открываю дверь.
— Значит, это всё?
— А что, теряете невыносимую радость бытия?
Жадным взглядом Борис Борисович обвёл свои книги: прочитанные, неоткрытые, брошенные на середине. Кроме них в комнате ничего не было. За пожелтевшим тюлем солнце медленно сползало за старую девятиэтажку. Страстное желание надышаться сменилось растерянностью. С детской обидой он посмотрел на Семёна.
— Скорее чувствую себя обманутым, — пожаловался он. — Будто мне обещали волшебное путешествие, а дали колонию строгого режима... Пожизненно.
— Дали или вы сами её выбрали? Может, вы сами боялись быть свободным?
Борис Борисович не ответил.
— Кажется, Алла на вас обижена. Не хотите рассказать? У вас последняя возможность оправдаться. Торопитесь, пока есть голос. После останутся только её слова.
— А это важно?
— Думаю, да.
Борис Борисович откинулся на подушку.
— Я на самом деле виноват перед ней. Виноват, что не любил её мать и не имел ни силы, ни смелости ей отказать, а она была очень упорна. Когда жизнь с ней стала невыносимой, я просто трусливо сбежал. Семён! Ничего, что я называю вас, как привык? Знаете, я понял очень важную вещь: слабость и трусость — грехи пострашнее чревоугодия и гордыни. Покладистость губит души, уступчивость — разрушает жизни. Смирение...
Он шумно втянул воздух и вцепился в руку Семёна. Глаза лихорадочно загорелись.
— Но как это соотносится с христианской моралью?
— Я не знаю. Я только помогаю уйти. А что там?.. — Он пожал плечами.
Борис Борисович нашарил его руку. Сжатия вялых пальцев Семён почти не почувствовал.
— Там Ад, — сказал Борис Борисович. — Вечные муки, которые слабый человеческий разум не может представить. Я прав?
Семён покачал головой:
— Я не знаю.
— Господи, как же страшно...
Семён положил руку на его лоб и открыл рот, но вместо «десять...» сказал:
— Есть другой выход.
* * *
Алла из кухни окликнула Ивана Ильича:
— Доктор! Или кто вы там... Вода закипела. Что с ней делать?
— Не знаю. Убавьте газ, поддерживайте температуру, пока доктор не позовёт.
Из комнаты высунулся Кирилл, не глядя на Ивана Ильича, прошаркал на кухню.
— Котик, я кушать хочу! — донеслось оттуда.
— Бессердечная скотина! У меня отец умирает, а тебе кушать подавай! Подождать немного не можешь?
— Ну, котик...
— Сосиску съешь! Всё, скройся с глаз моих!
Так же, не поднимая глаз, Кирилл с сосиской в руке вернулся в комнату. Иван Ильич брезгливо передёрнул плечами и отвернулся. Ему не нравилась эта квартира и её обитатели.
* * *
Борис Борисович долго лежал, глядя в окно. Страх толкал согласиться, страх останавливал. Он всю жизнь избегал выбора, а тут — никак, и он уже ненавидел Семёна за эту альтернативу: страшную и заманчивую.
— Что нужно делать? — наконец спросил он.
— Всё просто.
Семён протянул руку, и Борис Борисович вложил в неё вялые пальцы.
— Сожмите, сильнее! Ну!
Собрав остаток сил, Борис Борисович напрягся.
— Я скажу: «Отдаю», а вам нужно будет ответить: «Беру», вот и всё. Готовы?
— А что будет с вами?
— Со мной? Ничего.
Борис Борисович посмотрел в глаза Семёну. С лица его молодого друга пропали озабоченность и скорбь, лоб разгладился. Семён улыбался, как заключённый, которого вот-вот выпустят на свободу.
— Я вас серьёзно спрашиваю.
— А я серьёзно отвечаю. Просто исчезну. Для меня не будет ни Ада, ни Рая — такова награда.
— Это награда?
— Конечно. Я никогда не встречу тех, к кому приезжал на вызов. Ни там, ни там. Что может быть лучше? Вы готовы?
Семён стиснул руку Бориса Борисовича.
— Отдаю! — сказал он.
— Подождите! Господи!
— Т-с-с!
— Простите... Я скажу, и мне вечно надо будет убивать людей?
— Не убивать. Провожать в срок. И на вечность не рассчитывайте. Мы как бабочки-однодневки, надолго не хватает. Очень скоро будете искать преемника: профессиональное выгорание.
— А потом меня просто не станет...
Борис Борисович откинулся на подушку. В сердце воткнулась игла, он сдавленно всхлипнул, но снова отпустило.
— Ужас... Я ведь мог попасть в рай.
Семён улыбнулся:
— Вы так в этом уверены?
— Ну я никому не делал зла... По крайней мере нарочно.
— Думаете, этого достаточно?
Семён попытался поймать взгляд умирающего, но Борис Борисович упрямо смотрел в окно на садящееся солнце.
— Хорошо, — сказал погрустневший Семён. — Я не могу вас заставить, а вы не готовы.
Он сжал руку Бориса Борисовича, положил ладонь на его лоб.
— Десять... Девять... Восемь...
Дыхание выровнялось, страдальческие морщины на лбу разгладились.
— Семь... Шесть... Пять..
Губы умирающего зашевелились в беззвучной молитве. Семён грустно улыбнулся.
— Четыре... Три... Два...
Руку Семёна больно сжали пальцы умирающего. Он приподнялся над подушкой и выдохнул:
— Беру!
* * *
За дверью затихли разговоры. Выждав немного, Иван Ильич заглянул в комнату умирающего. На кровати, в голубой медицинской форме, сидел Борис Борисович. Уставившись невидящим взглядом в корешки своих книг, он протирал стёкла очков. Больше никого не было.
— «Следующий!» — сказал заведующий, — пробормотал Иван Ильич.
Борис Борисович посмотрел на него и смущённо произнёс:
— Простите.
— Да чего уж. Я придержу вашу дочку в кухне, а вы бегом вниз и сразу садитесь в скорую у подъезда. «Рафик», старая колымага, точно не перепутаете. Я скоро подойду.
— А как же моё тело? Точнее, его отсутствие.
— Не переживайте: начальство проведёт ротацию. Мы и так тут наследили лишнего с вашим предшественником. Давайте, Борис Борисович, не будем резину тянуть.
— Извините... Э...
— Иван Ильич.
Пока широкая спина водителя закрывала проём кухни, Борис Борисович прошмыгнул в подъезд. Он задержался у двери квартиры напротив и, непонятно на что надеясь, вжал клавишу звонка. Внутри пустой квартиры немузыкально затрещало, в ответ затарахтел старый холодильник, больше звуков не было. Из-за спины донеслось дочкино сварливое:
— А с водой мне что делать?
Иван Ильич выскочил в подъезд, зло бросил в ответ: «На голову себе вылей!», и с треском захлопнул дверь.
— Вы ещё здесь? — удивился он.
Борис Борисович смущённо пожал плечами.
— Бегом!
Они помчались по лестнице, через ступеньку, а за их спинами, где-то наверху визгливый женский голос звал Кирилла.
Конец