В тот день Малуша управилась с делом быстро: добежала до поляны, сыскала надобную траву, собрала полную корзину.
«Вестимо, еще придется наведаться!» - помыслила она, памятуя о недуге Гладилы.
Бабка Светана, уже порядком растревоженная, встретила внучку на пригорке.
- Ну, девонька? Сыскала, никак?
- Сыскала, - кивнула Малуша. – Зацвела она! Вот, охапку набрала, но, чую, сызнова идти нужда явится.
- Ну мы поглядим, - ответила травница. – Авось и достанет того, что есть. Ну, идем в деревню: уж за полдня перевалило. Покуда я доковыляю…
- Ты, бабушка, в иной раз оставайся дома! Я дорогу-то, кажись, и с закрытыми глазами сыщу…
- Так уж и с закрытыми! – пробурчала старуха. – Поглядим… уж больно далече та поляна-то! Почитай, это тебе не край леса.
- Ну и что с того? – усмехнулась Малуша. – Ты, бабушка, напрасно тревожишься: выросла я уже, да и тропки наши с тобою все до единой помню!
- Поглядим… - пропыхтела та, ковыляя позади внучки.
Странное предчувствие не покидало бабку Светану. Разумела она, что девка и впрямь выросла и надобно малость отпустить вожжи – все же, ее преемницей внучка станет, сама начнет по лесам и полям за травами хаживать… надобно было дать ей больше воли, а все же грызло что-то старуху: не хотелось ей отчего-то отпускать Малушу одну в лес. И опасалась она не того, что девка не сыщет дороги, не того, что со зверем диким повстречается, а чего-то иного – неведомого и потому страшного. Сама своих тревог бабка Светана объяснить не могла, и ковыляла домой хмурая, насупленная.
- Тебе никак, бабушка, худо стало? – обеспокоенно глянула на нее Малуша. – Пошто ты эдак с лица спа́ла?
- Да я ничего, ничего… - отвечала старуха. – Уморилась малость, но ты не гляди… ступай, ступай…
- Угу…
Вечером, управившись по хозяйству, бабка с внучкой сели целебную траву разбирать.
- Негусто вышло-то, - заметила Малуша. – Еще бы собрать надобно!
- И впрямь, можно запастись, - кивнула та. – Ежели Гладилу эдак прихватывать станет, весь запас скоро выйдет! Ну, значится, на днях сызнова в лес наведаемся…
- Токмо ничего Гладиле о том не сказывай, не то Третьяк еще за нами увяжется!
- Не увяжется! – отмахнулась бабка Светана. – Забот у него, что ли, мало? Гляди-ка: нынче вечером и не заглянул на двор!
Старуха хитро поглядела на внучку. Малуша и бровью не повела.
- Ну и Бог с ним! Мне токмо дышать легче…
- Ох, девонька… - со вздохом проговорила травница. – Кабы не проглядеть тебе свое счастье… ведь Третьяк-то парень годный! Ростом не вышел, но не беда! Зато…
- Будет тебе, бабушка! – с укоризной глянула на нее Малуша. – Сказывала я тебе: не мил он моему сердцу! Пошто ратуешь за то, дабы я за нелю́бого замуж шла?
- Да я… да я что… о тебе пекусь… - пробормотала бабка Светана. – Душа разрывается, когда гляжу, что эдакая краса отцвести напрасно может! Распугал ведь всех парней Третьяк, сама погляди: никто на двор к нам не захаживает, никто за воротами тебя не поджидает.
- Ну и леший с ними! – сверкнула взглядом Малуша.
- Дык… пошто ж в девках-то оставаться?! Чай, еще пару годков минует, и Третьяк от своего отступится… а кто потом посватается? Парни уж невест себе иных повыбирают…
- Довольно, бабушка! – Малуша вскочила с лавки. – Ей-Богу, нету мочи слушать речи твои! Эдак ты как песнь свою затянешь – хоть вой! Сказываю: не пойду за Третьяка, и дело с концом! Авось и сыщется когда-то человек, что по́ сердцу мне придется! А ежели нет – лучше уж одной век свой куковать, нежели за немилым жить!
- Да как же… как же – одной-то?! – испугалась старуха. – Пошто ж губить-то себя?! Ты у меня вона какова из себя ягодка: косы темные, глазки блестят… ну, не пужай бабку-то свою! Я чаю на правнучков своих поглядеть, а после уж и помирать можно…
- Будет тебе! – в голосе Малуши послышались слезы. – Не жалоби меня, бабушка… и без того тошно…
И она отскочила в угол горницы: отвернулась, закусила косу, подавляя слезы.
- Ну, полно, полно, девонька моя! – воззвала к ней травница. – Воротись за стол, не кручинься! Не стану я более тебе про Третьяка поминать, не стану! Как пожелаешь сама – так тому и быть… ох…
Старуха тяжело вздохнула, а Малуша, всхлипнув, воротилась к ней, принялась сызнова за травы, пряча взгляд. А, меж тем, внутри у нее бушевала буря, а в глазах полыхал огонь. Чуяла девка: ждет ее впереди нечто особенное, небывалое, что аж душу перевернет, токмо откудова этому взяться, она не ведала… ведь и взаправду, окромя Третьяка, никто к ним не захаживал, а среди прочих и не было того, кто бы мог ей приглянуться…
Спустя несколько дней собрались они с бабкой Светаной сызнова в лес, да травница вдруг расхворалась. Малуша порхала вокруг нее с самого утра, предлагая то одно, то другое снадобье, но старуха качала головой:
- Уймись, девонька, уймись! Это старый мой недуг растревожился… видать, перетрудила я ноги-то тогда, в лесу. Вот и прихватило… не тужи, все со мною ладно будет: отлежаться токмо надобно. Сейчас я отвар себе изготовлю, а к вечеру ноги в травах отмачивать стану… отпустит к концу седмицы, небось!
- Ох, бабушка! Опасаюсь я, что трава-то надобная отцвести может… в лес надобно… коли не поспеем собрать – запасы скоро иссякнут…
- Взаправду, - кивнула бабка Светана. – Ох, как же быть-то…
- Да как – сама я в лес поутру пойду! – пожала плечами Малуша. – Нешто не управлюсь? Подымусь раненько, до солнышка, и побегу!
Старуха глянула на девку и смекнула, что та уж все для себя порешила.
- Ну, Бог с тобой, - улыбнулась бабка Светана. – Ступай назавтра рано поутру. Токмо гляди: с тропинок никуда не сворачивай, не то заплутаешь… а может, девок кликнешь с собою? Али Третьяка…
Травница осеклась, припомнив о своем обещании внучке не навязывать ей нежеланного жениха.
- Сама я управлюсь, бабушка, - заверила Малуша. – Не тревожься понапрасну!
На том и сошлись…
Следующим утром Ведагор пробудился по обыкновению рано. Лес еще спал, объятый тишиной, лишь изредка нарушаемой звуками дремлющей природы. Выйдя на крыльцо, чародей окинул взором поляну, окруженную елями, и нахмурился: растревожило его что-то. Какая-то неведомая сила звала нынче на дальний край леса – туда, куда сам он нечасто хаживал.
«Нешто сызнова нечисть лесная взбаламутилась? – со вздохом помыслил он. – Надобно пойти да проверить, коли на сердце неспокойно. Чутье прежде меня не подводило».
Наскоро трапезничая остатками снеди, попавшейся под руку, Ведагор прикидывал в уме, сколько ему топать до тех не ближних мест. По всему выходило, что даже тайными тропами не явиться ему туда ранее вечера.
- Нечасто в тех краях я хаживал, - бормотал чародей, - тихо там все прежде бывало! Может, народ тамошний беду какую в лесу учинил? Хм-м… поглядим… кажись, в тех местах и селений-то нету… а, ежели и есть, то в эдакой глуши житье аки болото стоячее… чему бы стрястись-то?
Покончив с трапезой, Ведагор порешил волком в те края наведаться. Зверем-то куда скорее выйдет! Зверь и проскочит незамеченным, коли что, и добежит быстрее человека. Выйдя на крыльцо, чародей снял с себя всю одежу, дабы не попортить ее, и аккуратно сложил в котомку. Нынче он уж ведал, как поступать следовало, а поначалу-то и вовсе не одну рубаху изорвал, обращаясь в зверя. Дед Прозор, старый шутник, не сразу пояснил, что к чему, и еще искренне потешался над Ведагором, когда он прибегал к нему нагим из чащи леса, воротив себе человеческий облик.
Усмехнувшись, чародей зарычал и кубарем скатился с крыльца, в пару мгновений обратившись в крупного бурого волка. Схватив зубами туго затянутую котомку, он метнулся в прохладную зелень ельника, повинуясь токмо одному зову – зову своего сердца.
Ведагору любо было рыскать по лесу в облике зверя. Умение обращаться даровало ему силу, тонкость чутья и быстроту передвижения, но, самое главное – он сохранял человеческий разум, и все это вместе делало его неуязвимым.
Солнце едва поднялось, пронизывая лес золотыми утренними лучами, а Ведагор уже преодолел порядочное расстояние от своей избы до дальнего края леса. Подбираясь ближе к намеченной цели, он замедлил шаг. В чистом воздухе, терпко благоухающем хвоей и влажным мхом, ему почудился еще один – тонкий, едва различимый запах драголюба*. Запах этот невольно щекотал ноздри, дурманил разум, заставляя припоминать нечто позабытое, тревожно-сладкое, берущее свой след откуда-то издалека, из прежней жизни.
Внезапно перед мысленным взором Ведагора пронеслись мгновения прошлого. Он увидал мать, ласково ему улыбающуюся, а следом – бабку Ведану, их старую знахарку, хлопочущую над отваром возле печки. Потолок ее жилища был завсегда увешан сушеными пучками трав, среди которых встречался и драголюб… такой же густой травяной дух стоял и в лесной избушке деда Прозора… не было в мире живых уже никого из этих близких сердцу людей…
Бурый волк резко остановился, помотал головой, дабы отогнать от себя непрошеные мысли, и вдруг взвыл – нежданно для самого себя. В свой крик души он вложил всю ту боль, что пришлось ему пережить в короткие мгновения мучительных воспоминаний…
Опомнившись, зверь спохватился и оборвал вой: не время было нынче для затяжных песен. Для скорби у него еще будет ночь! Вон, и жители лесные вдруг притихли – испужались, небось. Волк повернул голову к солнцу, и яркие лучи вмиг ослепили его, сужая зрачки, заставляя воротиться к насущному. Он сызнова повел носом, улавливая столь знакомый и непривычный для леса запах драголюба. Что-то тянуло его навстречу этому запаху, и Ведагор никак не мог уразуметь, что именно…
Лес понемногу начал редеть; старый ельник уступил место рыжествольному сосняку, а после стали попадаться и березы, и осины, и клёны. Впереди обнаружился некий просвет, и Ведагор смекнул, что добрел до большой поляны.
Здесь он, вестимо, бывал прежде, но не сохранил этого места в памяти, как и многие другие похожие друг на друга уголки леса. А полюбоваться вокруг было чем! Однако не поляна привлекла внимание чародея. Притаившись в зарослях, он впился взглядом в темноволосую девицу, собирающую травы в большую корзину. Сердце как-то странно трепыхнулось в волчьей груди, будто давая ему одному ведомый знак…
Тело зверя стало доставлять Ведагору неудобство, и он, отбежав глубже в лес, обернулся человеком, наспех облачившись в рубаху и порты. Воротившись ближе к поляне, чародей некоторое время молча наблюдал за девицей, и душа его замирала.
- Нешто она? Та самая? – бормотал он себе под нос, сгорая от вспыхнувшего внутри странного жара.
Вскоре Ведагор смекнул, что на поляну его привел именно этот мучительно-сладкий запах драголюба, хотя вокруг было полно иных трав и первоцветов. Это был её запах: душа темнокосой девицы, всё её существо эдак благоухали терпким зноем, что у чародея захватило дух.
Не выдержав, отринув предосторожность, он шагнул на поляну прямиком из зарослей.
Девка не сразу приметила его, а, когда увидала, то аж вскрикнула от неожиданности.
- Не бойся! – Ведагор замер на месте и вытянул вперед руки, жестом призвав успокоиться. – Я не сделаю тебе ху́да, клянусь жизнью!
Девка изумленно воззрилась на него, и в то мгновение время для чародея остановилось. Едва он поймал взгляд ее серых глаз, то воочию узрел, что перед ним была та самая – лю́бая и желанная из его вещего сна…
- Кто ты таков? Не призна́ю никак! Не наш ты, поди. Из Медвежьего Угла, что ль? Али в лесу заплутал?
Ведагор почуял, как теплый мед разлился по сердцу, едва заслышал ее голос.
- Не заплутал я. Лес этот мне знаком! И тебе, вестимо, ежели ты одна за травами пришла.
Девка смущенно пожала плечами:
- Да тут недалече… бабушка у меня травница, а я при ней - премудрости ее постигаю… мне тут тропки все ведомы!
- Взаправду? – усмехнулся Ведагор. – Значится, вот как… травница ты… а я… я тоже дело знахарское постиг… много зим постигал… а, окромя того, и многими иными премудростями владею…
Ему хотелось столько всего высказать, что скопилось на душе, но внезапно язык будто отнялся, а речь перестала быть вразумительной.
«Да-а, одичал ты, брат, в чащобе-то! – мысленно отругал себя чародей. – Такова краса перед тобою, а ты мямлишь аки олух деревенский!»
Сжав кулаки, Ведагор призвал себя собраться с духом. Девка, меж тем, не сводила с него взгляда. Щеки ее заалелись, из чего стало ясно, что она порядком смущена.
- Как звать-величать тебя, сероглазая? – наконец, вымолвил чародей.
Сердце его с каждым мгновением наливалось томительным жаром.
- Малушей кличут, - девка опустила глаза.
- А меня – Велимиром! - выпалил Ведагор свое прежнее имя и вдруг спохватился: что за мо́рок на него нашел?
- Велимир… будто княжьим именем тебя нарекли – эдак звучно оно!
- Благодарствую…
Чародей шагнул ближе, но даже на расстоянии нескольких шагов, казалось, услыхал неистовый стук девичьего сердца. Малуша вся вспыхнула, бросила на него пламенный взгляд и сызнова опустила глаза.
Дальше Ведагор, не помня себя от восторга, сжал в руках ее ладошку, чуя, как по телу расползается невольная дрожь.
- Я видал тебя во сне, - прямо заявил он, - ты – моя судьба, Малуша. Скажу все, как на духу, токмо заклинаю: не беги от меня! Выслушай до конца. Я – чародей, ведун, знахарь, хозяин здешнего леса. Обретаюсь в самой чаще лесной на поляне, окруженной елями. В минувшее лето избу мы с древоделами срубили – стало быть, домом я обзавелся. Недавно сон мне был вещий: ты мне, краса сероглазая, явилась, в том нет сомнений! И сына нашего с тобой я узрел. Станет он чародеем, как и я, и сила будет ему от рождения дарована небывалая. Не спеши возражать! Ведаю, что полюбишь ты меня, Малуша… потому как ты дюже люба сердцу моему! Много зим я грезил о том, что однажды повстречаю ту, что тронет мое сердце. Ты пахнешь драголюбом… солнцем и медом…
Девка глядела на него во все глаза. Шагнув к ней вплотную, Ведагор пропустил сквозь пальцы темный шелк ее косы и, прикрыв глаза, блаженно втянул носом душистый запах девичьих волос. Малуша задрожала.
- Я не обижу тебя, - проговорил чародей. – Даю слово! Ежели сделаю что супротив воли твоей – любую кару приму! Не отвергай меня, Малуша… то, что нынче мы повстречались – это судьба… ты – моя краса… моя ненаглядная любая… дозволь увидать тебя сызнова!
Пару мгновений девка молчала, не в силах вымолвить ни слова, а затем прошептала:
- Дозволяю, Велимир…
__________________________________
*Драголюб – одно из названий мяты на Руси (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 8. Первоцвет)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true